Джон Леннон – Интервью, данное журналу «Плейбой» Джоном Ленноном и Йоко Оно (страница 5)
В: Перейдем к Ринго. Как ты оцениваешь его как музыканта?
Л: Он сам по себе уже был звездой уже в Ливерпуле еще до встречи с нами. Он был профессиональным ударником, пел, выступал, имел большой успех. Он играл в одной из знаменитых групп в Англии, особенно в Ливерпуле. Так что, талант Ринго так или иначе, проявился бы в той или иной сфере. Не знаю в какой — в актерской ли игре, в пении или в игре на ударных, не знаю, но в нем всегда была какая-то творческая искра сразу и не определишь какая, — которая вселяла уверенность: да, этот не пропадет, с Битлз или без них, но не пропадет. Ринго чертовски отличный ударник. Технически он не очень силен, но я думаю, что его недооценивают как ударника, точно так же, как Пола недооценивают как басиста. Пол был одним из самых изобретательских басистов-новаторов, и половина того, что сейчас делается, создано с его битловских работ. Во всем, что касается его самого, он — эгоманьяк, но вот по отношению к своим талантам бас-гитариста он был всегда как-то очень робок. Я думаю, что Пол и Ринго лучше любого другого из рок-музыкантов. Технически они не лучше, как и все мы… Никто из нас не знает нот. Но как чистые музыканты, как люди вдохновения, они не хуже других.
В: Что ты думаешь о музыке Джорджа?
Л: Альбом All Things Must Pass, по-моему, был отличным. Просто он слишком длинный.
В: Как ты относишься к тому процессу, который Джордж проиграл, когда его обвинили, что от содрал My Sweet Lord с песни Ширлез?
Л: Он смело пошел на это. Он знал, что делал.
В: Ты хочешь сказать, что это был сознательный плагиат?
Л: Наверно. Он не такой дурак. А вообще это не имеет никакого значения, если только не брать денежный аспект. Он мог бы изменить пару аккордов, и никто его бы не тронул, но он этого не сделал и поплатился. Наверно, он думал, что бог простит ему этот грех. (Ко времени выхода в свет этого номера суд признал Харрисона виновным в «подсознательном плагиате», но еще не определил размер штрафа).
В: Вообще ты почти не упоминаешь Джорджа в этом интервью.
Л: Дело в том, что меня обидела его книга I Me Mine. Так что, и пусть послушает мою отповедь. Он издал частным образом книгу о своей жизни, и там есть вопиющий факт: он утверждает, что я не оказал ни малейшего влияния на его жизнь. В этой книге, где он описывает, какое видение посетило его и вызвало к жизни каждую новую песню, он вспоминает всех, даже вшивеньких гитаристов и саксофонистов, с которыми встречался в последующие года, а меня в книге почему-то нет.
В: Почему?
Л: Потому что мои отношения с ним были отношениями старшего товарища и юного последователя. Он моложе меня на 3 или на 4 года. Это были отношения любви и ненависти, и я думаю, Джордж до сих пор смотрит на меня осуждающе, как на папу, который ушел из дома, бросив семью. Вряд ли он согласится с этим, но так чувствую я. Я обиделся. Не хочу показаться эгоманьяком, но, когда мы начинали, он был моим учеником, последователем. Когда Пол и Джордж еще ходили в школу, я уже был студентом художественного колледжа. Между школьником и студентом огромная пропасть, а я уже был студентом, имел половые связи, уже пил и делал прочие нехорошие вещи. Когда Джордж был маленьким, он ходил за нами по пятам — за мной с Синтией, она потом стала моей женой. Мы выходили из колледжа — и он тут, как тут, вертится у входа, как сейчас эти ребята из «Дакоты». Я помню тот день, когда он зашел и попросил помочь ему с Taxman. Это одна из его лучших песен. Я подкинул ему несколько строчек — этого он и просил. Он пришел ко мне, а не к Полу, потому что Пол не стал бы помогать. Мне не хотелось делать этого. Мало, что ли, у меня своих забот — с моими песнями и с Половскими? Но я любил Джорджа и не хотел его обижать, и поэтому, когда он пришел ко мне в тот день и сказал: «Поможешь мне с этой песней?», я прикусил язык и сказал: «Ладно». Я пожалел его, до этого все время были Джон и Пол, а ему не было места, потому что раньше он мало писал сам. Как певцу, мы давали ему один трэк на каждом альбоме. Вы в этом легко убедитесь, прослушая первые альбомы Битлз в английских вариантах. Песни, которые принадлежали ему и Ринго, я отбирал из моего танцзального репертуара. Оттуда я их сам выбирал — те, что легче петь. В общем, я недоволен книгой Джорджа. Но не пойми меня неправильно. Я все еще люблю этих ребят. Битлов нет, но Джон, Пол, Джордж и Ринго продолжают делать свое дело.
В: Все четверо битлов участвовали в записи песни, которую ты написал для Ринго в 1973 году. Так?
Л: Да, это была моя I'm the Greatest. Разумеется, это знаменитая фраза Мухамеда Али. Она была идеальной для Ринго. Если бы ее произнес я («я самый великий»), к этому бы отнеслись бы очень серьезно. А Ринго пусть поет — это только всех позабавит.
В: Тебе понравилось снова играть с Джорджем и Ринго?
Л: Да. Не понравилось только то, что Джордж и Били Престон стали все время приставать: «Давай создадим группу». Я чувствовал себя неловко. Джордж радовался, атмосфера в студии была очень хорошей, но ведь я был с Йоко, ты знаешь. Просто мы сделали перерыв в своей работе. И они полагали, что я могу быть в мужской группе без Йоко! Они все еще так думали…
В: Чтобы покончить с твоей любимой темой — как насчет того предложения, чтобы все четверо отложили в сторону личные чувства, собрались вместе и дали грандиозный благотворительный концерт?
Л: Я не хочу связываться ни с какой благотворительностью. Я уже и так наделал много благ.
В: Почему не хочешь связываться?
Л: Потому что это всегда обдираловка. В последний раз ради денег я играл в 66-м, на последнем концерте Битлз. Все остальные концерты, которые мы давали с Йоко, были благотворительные, кроме Торонто, где был фестиваль возрождения рок-н-ролла. Так вот, все эти концерты были либо фиаско, либо обдираловкой. Поэтому мы сейчас сами даем деньги тому, кому считаем нужным. Ты знаешь, что такое «десятина»?
В: Это, когда определенный процент дохода отчисляется на благотворительные цели.
Л: Правильно. Я делаю это честным образом. Я не хочу попасть в сети этого бизнеса и спасать мир со сцены. Такие шоу всегда оказываются неудачными и артист не может там блеснуть.
В: А как насчет того Бангладешского концерта, который давал Джордж и другие люди, такие как Дилан?
Л: Бангладеш — это кака.
В: Ты имеешь ввиду — из-за вопросов, которые он вызвал: куда ушли деньги?
Л: Да, из-за этого. Даже сейчас это еще не до конца ясно. Спросите у матери (Йоко), она знает всю подноготную этого дела, а все вы, кто читает это интервью, прошу вас не присылайте нам писем с просьбами вроде таких: «Приходите и спасите индейцев, спасите черных ветеранов войны». Если я хочу кого-то спасти, я помогу ему посредством 10 % отчисленных от наших доходов.
В: Но все равно это не может сравниться с тем, что предложил один антепренер, Сид Бернстайн. Он сказал, что если вы дадите хотя бы один концерт, который будет транслироваться по ТВ на весь мир — то за один только вечер можно было бы выручить 200 млн. долларов.
Л: Ну, это рекламный трюк Сида Бернстайна с шоубизнесевским размахом, еврейской слащавой сентиментальностью, со слезами и припаданием на одно колено. Это в духе Эла Джольсона. Я это не принимаю.
В: Однако, это факт: 200 миллионов для какой-то бедной южно-американской страны…
Л: Почему люди хотят, чтобы Битлз дали Южной Америке 200 млн? Знаешь, Америка отдала уже миллиарды в такие места. Но толку никакого. Ну, съедят они это блюдо, а что дальшей? Все это ходит по замкнутому кругу. 200 миллионов съедены — что дальше? Их хватит всего на один день. Деньги можно давать до бесконечности, но это значит сыпать их в бездонную бочку. Сначала Перу, затем Гарлем, потом Англия и т. д. В таком случае нам придется посвятить остаток своей жизни одному концертному турне по всему миру, а я к этому не готов. Во всяком случае, в этой жизни.
(Йоко Оно присоединяется к разговору)
В: О вашем состоянии. «Нью-Йорк Пост» недавно писала, что ваше состояние свыше 150 млн. долларов, и что вы признаете эту цифру верной.
Л: Мы никогда ничего не признавали.
В: Но «Пост» утверждает, что вы признавали.
Л: Что там она утверждает? Да, ладно, мы богаты, ну и что?
В: Вопрос такой: как это согласуется с вашими политическими взглядами? Ведь вы считаетесь социалистами?
Л: В Англии у вас есть только два выбора: или вы за рабочее движение, или вы за капитализм. Либо вы примкнете к правому крылу — если принадлежите к тому классу, к которому я сейчас принадлежу, — либо вы становитесь «инстинктивным» социалистом, которым я в свое время был. Это значит, что все, что вы за то, чтобы государство охраняло ваше здоровье, заботилось о ваших вставных зубах и все такое прочее. Но помимо этого, я еще работал за деньги и хотел быть богатым. Ну так что же? Если это парадокс тогда я — социалист. Но я — ни то, ни другое. Я всегда чувствовал свою вину за то, что я богат. Вот почему я терял деньги, раздавая их направо и налево или позволяя так называемым менеджерам одурачивать меня.
В: Каковы бы ни были твои политические взгляды, ты хорошо играешь роль капиталиста, вкладывая свои битловские гонорары в недвижимую собственность, в домашний скот…
О: Да, мы еще живем в капиталистическом мире, этого нельзя отрицать. Я считаю так: чтобы выжить в этом мире и переделать его, надо сначала о себе позаботиться. Надо самом выжить. Я, бывало, говорила себе: ты — единственная социалистка из всех жителей этого дома (Смеется). У меня нет ни гроша. Все это принадлежит Джону, так что, я, что назвается, чиста. Но я пользовалась его деньгами, поэтому лицемерие тут было, конечно. Раньше я думала, что деньги — это нечто неприличное, что власть денег внутри системы. В 60-е многие ушли в подполье, кидали бомбы и занимались другими актами насилия. Но это не верный путь. Чтобы изменить систему, нужны деньги. Даже, чтобы стать мэром города, и то нужны деньги.