Джон Лэнган – Рыбак (страница 27)

Якоб понял, что перед ним – та самая Хелен; понял, что смотреть ей в глаза не должен. Но трудно было отвести взгляд о той, что была на устах у всего лагеря в течение последнего месяца – сначала из-за своей смерти, потом из-за чудесного возвращения к жизни и в конце концов из-за посеянной ею смуты. О встрече с ней рассказывало небылицы столько людей, что в итоге в воображении Якоба сложился крайне противоречивый, монструозный образ: горбунья с уродливо искривленной правой рукой, чьи юбки издают странный шорох, чья тень не остается на месте, но шныряет кругом нее, как собака на длинном поводке. Лучше бы он на нее не смотрел.

Увиденное им служило наглядным уроком по различению слухов и реальности. Правая рука Хелен свисала вдоль ее бока, но кривой не была – черные отметки и впадины на ней были лишь бледными последствиями побоев, нанесенных молотком Итало и сковородкой Регины. Ее платье походило на драпировку, наброшенную поверх груды камней, но лишь из-за травм, полученных перед смертью. Что касается ее тени – хоть ту трудно было увидеть во мраке, Якоб все же счел, что она не движется. Что привлекло его внимание – так это то, что женщина промокла с головы до ног, как будто ее окатили водой из бочки за секунду до того, как Райнер вошел в парадную дверь. Ее волосы и платье буквально сочились, кожа блестела так сильно, что казалось, сами ее поры выделяют эту странную влагу… но всему виной, надо полагать, было лишь размытое освещение. Слухи были верны лишь в одном: глаза женщины были подобны тусклым золотым монетам, в которых кто-то насверлил сразу несколько дыр-зрачков. Повернись эти глаза в его сторону, Якоб сразу бы отвернулся, но Хелен смотрела только на человека, что стоял ближе всего к ней – на Райнера. Поза того была раскованна, будто у профессора перед лекционным залом, адвоката перед присяжными, священника перед алтарем. Рабочий наряд Райнера, его груботканые рубашка и брюки, отмеченные пылью дневных трудов, казались почти комично неуместными – в тот миг ему полагалось быть облаченным по меньшей мере в костюм, а верней всего – в одеяние ученого или священнослужителя.

Разлепив губы, мертвячка издала низкий горловой смешок. Якоб переступил с ноги на ногу. Смешок перерос в полноценный приступ смеха, разматывающийся, как нить от ткацкого станка, – почти осязаемый. В самом сердце этого смеха что-то было – некий посыл, предназначенный одному ему, посыл чрезвычайно важный, что-то насчет Лотти и его самого. Если сосредоточиться, то почти можно разобрать слова, но…

– Умолкни, – велел мертвячке Райнер.

И смех оборвался. Хелен скорчила гримасу. Якоб потряс головой – как и остальные.

– Кто твой хозяин? – спросил Райнер.

И Хелен ответила – голосом, в котором был слышен скрежет скал о скалы, от которого и у Якоба, и у остальных сжалось нутро:

– Не для тебя его имя звучит.

– Кто твой хозяин? – повторил Райнер.

– Спроси Вильгельма Вандерворта, – бросила Хелен.

Услышав это имя, Райнер еле заметно содрогнулся. Он открыл рот, помедлил, затем спросил в третий раз:

– Кто твой хозяин?

– Рыбак, – ответила Хелен.

Этот ответ Райнера устроил – он кивнул.

– Зачем он прибыл сюда?

– Чтобы порыбачить, – сказала Хелен со шкодливой улыбкой на устах.

– Почему же он рыбачит здесь?

– Здесь воды залегают глубоко.

– И что же он намерен поймать?

– Ничто.

После короткой паузы Райнер поправил себя:

– Я имел в виду – кого он намерен поймать?

– Намерен, – эхом повторила Хелен.

– Кого? – настоял Райнер.

– Тебе его имя знать не должно, – парировала Хелен.

– Кого?

– Ты не вынесешь даже его звука.

– Кого? – снова повторил Райнер. Якобу казалось, что во всех этих обменах репликами кроется некий ритуал: Хелен не отвечала на первые два вопроса, но сдавалась на третью попытку – каким-то неведомым образом Райнер обязывал ее выдать очередной секрет.

Что именно ответила Хелен, Якоб не понял – этого слова он ни разу в жизни не слышал. Что-то вроде Апеп, но она выпалила имя столь быстро, что нельзя было ничего сказать наверняка. А вот Райнеру оно явно было знакомо.

– Ерунда, – произнес он. – Не посмел бы этот твой рыбак ловить его.

– Ты спросил, я ответила. Ты предпочитаешь услышать другое имя? Тиамат, Ёрмунганд, Левиафан[11]…

– Говори правду! – вскричал Райнер. – Следуй Соглашениям!

– Я следую Соглашениям, – промолвила Хелен. – Не вини меня за правду, которую не в силах принять.

– Но у него нет и не будет такой власти!

Хелен пожала плечами.

– Это уже его заботы.

– Но последствия…

– Меня они не касаются.

– Сколь много работы ему осталось?

– Немного.

– Он соткал веревки?

– Из волос десяти тысяч мертвецов.

– Он выплавил крючья?

– Из мечей ста мертвых королей.

– Он установил границы?

– К чему ты терзаешь меня своими допросами?

– Он установил границы?!

– Беги домой – и у тебя будет время облобызать жену на прощание.

– Он установил границы?

– Он к тому близок, – произнесла Хелен.

Райнер повернулся к остальным – на его лице лежала глубокая тень – и молвил:

– Нам следует уйти. Сейчас же.

– А как быть с ней? – спросил Итало.

Даже не удостоив Хелен взглядом, Райнер сделал резкий выпад левой рукой, будто отбрасывал от себя что-то. В тот же миг образ Хелен потускнел и ее тело расплескалось по полу затхлой водой – разлетевшиеся по сторонам вонючие брызги заставили всех с криком отпрянуть. На один миг Якоб узрел, что ее тень все еще пребывала на своем месте – разве что билась в агонии. После он услышал крик, несущийся из каких-то заоблачных далей, крик столь сильный, что ноги сами повлекли его тело к выходу. Снаружи Якоб изрядно удивился тому, что кричал, как оказалось, не он сам, а Андреа. Мужчина стоял, прижав руки к бокам, выпучив глаза и округлив губы, из коих в вечернее марево исторгался пронзительный вопль. Якоб подумал было подойти к Андреа и попытаться успокоить итальянца, но слишком уж его занимало в тот момент собственное дыхание; никогда ему не приходило в голову, что может оно быть столь приятным и удовлетворительным действием. С груди будто валун скатился – Якоб пошатывался и покряхтывал, пока живительный воздух промывал его легкие. Райнер тем временем прошествовал к Андреа, приобнял его за плечи и стал говорить что-то утешительное.

Небольшая толпа собралась возле хижины – каждый вооружен кто чем. Райнер обратился к ней как к своей пастве – замер на почтительном расстоянии и провозгласил:

– Ее больше нет!

– С концами ушла, да? – уточнил высоченный швед по имени Гуннар.

– С концами.

Толпа облегченно выдохнула и расслабилась. Кивнув на свой отряд, Райнер сказал:

– Сегодня мы схлестнемся с тем, кто в ответе за все здешние невзгоды. Разумней всего сейчас собрать ваши семьи и остаться этим вечером дома. И я бы не стал на вашем месте до утра отворять кому-либо дверь – не важно, станет ли стучать в нее кто знакомый, как вам покажется.

– А с домом как быть? – спросил Гуннар, имея в виду лачугу Хелен и Георга.

– Жить в нем теперь нельзя, – ответил Райнер. – Неплохо бы ему сгореть дотла. Но с этим можно разобраться и утром. Пока же просто забудьте о нем.

Вскоре после позднего рассвета в бывшее жилище Хелен и Георга кто-то запустил красного петуха. Лагерная пожарная команда обычно реагировала быстро, но не в то утро, и когда она все же прибыла, то далеко не при полном оснащении. Все, что пожарные захватили с собой, – кувалды, дабы сбить уцелевшие остатки строп, ведра песка для тлеющих очагов огня и лопаты для заброса пожарища песком. Пока дом горел, они стояли вместе с группой зевак, что пришли поглазеть на огненное избавление. Дым, витавший над пламенем, был тяжелым, почти вязким, и кому-то даже сделалось дурно от его запаха, а один мальчик, что стоял к огню слишком близко, к исходу дня умер в страшных корчах – его кожу покрыли темные волдыри, напоминавшие поганки, проросшие прямо сквозь кожу. Он стал последней невинной жертвой нависшего над трудовым лагерем кошмара.

Вряд ли кто-то из отряда Райнера прознал о смерти мальчика или о пожаре, повлекшем ее, в ближайшие дня два. Когда пламя уже полностью охватило дом Хелен и Георга, Райнер, Итало, Якоб и Андреа доковыляли до своих обиталищ и рухнули на собственные постели, в которых пробыли изрядное время, пробормотав перед тем что-нибудь невнятно-ободряющее своим женам или соседям по дому. Их сапогам и одежке изрядно досталось – все было перепачкано красноватой грязью странной консистенции, в складки набились темно-зеленые листья с зазубренными краями, опознать которые никто не смог.

Все как один они стонали или кричали во сне, но ни жены, ни сослуживцы не могли добудиться их. Эти жены и сослуживцы оправдывались за четверых начальству, но, несмотря на все хлопоты, Андреа потерял работу. Оправившись от затяжного сна, мужчины мало что смогли объяснить, отвечая на большинство вопросов в лучшем случае кивком головы. Райнер и Итало заверили своих жен, что все худшее позади, опасность миновала, и Клара с Региной разнесли эту весть по лагерю. Хоть Андреа никто и не назначил дату выселения – ему разрешили оставаться в лагере столь долго, сколь он пожелает, – он сразу же, как встал на ноги, собрал свои пожитки и отчалил, ведомый целью, подробностями которой ни с кем не поделился.