Джон Кутзее – Сцены из жизни провинциала: Отрочество. Молодость. Летнее время (страница 76)

Что же касается семьи в более широком смысле слова, то бабушка Крисси с моей стороны умерла, не дождавшись рождения внучки, а дедушка был заперт, как я уже говорила, в клинике. Родители Марка жили в Восточно-Капской провинции, в фермерском доме, обнесенном двухметровой изгородью под током. Вне дома они не ночевали никогда, поскольку боялись, что ферму без них ограбят, а скот угонят, и, значит, могли бы с таким же успехом сидеть в тюрьме. Старшая сестра Марка жила в тысяче миль от нас, в Сиэтле, мой брат в Кейп ни разу не приезжал. Так что семья Крисси досталась – проще некуда. Единственная сложность была связана с дядей, который ночью прокрадывался через заднюю дверь в дом и располагался в маминой постели. Кто он, этот дядя, – член семьи или вредный червячок, выедающий ее сердцевину?

А Мария – многое ли знала Мария? Я и тут ничего наверняка сказать не могла. Миграция рабочей силы была в тогдашней Южной Африке нормой, и, стало быть, к такой картине, как муж, прощающийся с женой и детьми и отправляющийся искать работу в большом городе, Марии было не привыкать. Другой вопрос – одобряла ли Мария жен, гулявших в отсутствие мужа на стороне. Ночного гостя моего Мария ни разу в глаза не видела, маловероятно, однако, что она о нем и не ведала ничего. Такие гости оставляют слишком много следов.

Но постойте-ка. Неужто уже шесть? Вот уж не думала, что так поздно. Давайте на сегодня закончим. Вы сможете прийти завтра?

Увы, завтра я улетаю домой. Отсюда в Торонто, из Торонто в Лондон. И было бы просто ужасно, если бы мы…

Ну хорошо, продолжим, но коротко. Собственно, и рассказать-то осталось немногое. С этим я быстро управлюсь.

В одну из ночей Джон явился ко мне в состоянии необычного для него возбуждения. С собой он принес маленький кассетный плеер и кассету – струнный квинтет Шуберта. Я бы эту музыку чувственной не назвала, к тому же и настроение у меня было не из лучших, однако ему приспичило заняться любовью, да еще и – прошу прощения за откровенность – прилаживая наши движения к музыке, к медленной части квинтета.

Ну-с, часть эта, может быть, и прекрасна, однако мне она показалась далеко не возбуждающей. А я еще и картинку с кассетного футляра никак из головы выбросить не могла: Франц Шуберт выглядел на ней не как бог музыки, а как страдающий от насморка затурканный венский писарь.

Не знаю, помните ли вы эту часть квинтета, но там есть длинная скрипичная ария, которую сопровождают негромкие пульсации альта, вот их-то ритму Джон и пытался следовать. Вся затея показалась мне и натужной, и нелепой. Так или иначе, а Джон учуял мою отчужденность. «Выбрось все из головы! – прошипел он. – Прочувствуй музыку!»

Знаете, ничто так не злит, как распоряжения насчет того, что ты должна чувствовать. Я отвернулась от Джона, и весь его маленький эротический эксперимент закончился пшиком.

Чуть позже он попытался объясниться. Сказал, что хотел показать мне нечто связанное с развитием чувства. Ведь у чувств имеется своя естественная история развития. В течение какого-то времени они зарождаются, потом расцветают на определенный срок – или не достигают цветения, – а затем умирают либо глохнут. Те чувства, что расцвели во времена Шуберта, теперь уже по большей части мертвы. И снова испытать их мы можем только с помощью музыки того времени. Потому что музыка – это след, автограф чувства.

Ладно, сказала я, но трахаться-то нам, слушая музыку, зачем?

Да затем, что медленная часть квинтета как раз про трах и написана, ответил он. Если бы я не сопротивлялась музыке, а впустила ее в себя и позволила ей вдохновлять меня, то ощутила бы проблески чего-то совершенно необычного: поняла бы, как воспринималась плотская любовь в послебонапартовской Австрии.

– Воспринималась кем – послебонапартовским мужчиной или послебонапартовской женщиной? – поинтересовалась я. – Господином Шубертом или госпожой Шуберт?

Это его и вправду задело. Ему не нравилось, когда высмеивались его любимые теории.

– Да и пишется музыка вовсе не о трахе, – продолжала я. – Музыка пишется о предваряющих трах эротических играх. Об ухаживании. Ты поешь деве песни до того, как залезть в ее постель, а не в самой постели. Для того и поешь, чтобы в постель залезть. И если ты несчастлив со мной в постели, так, может, это потому, что ты не покорил мое сердце.

На этом мне и закончить бы, но куда там, – меня понесло дальше.

– Ошибка, которую оба мы совершили, – продолжала я, – в том, что мы сэкономили на предварительной игре. Я тебя ни в чем не упрекаю – моя вина не меньше твоей, однако ошибка остается ошибкой. Секс гораздо вкуснее, если его предваряет доброе обстоятельное ухаживание. Он оказывается более удовлетворительным в эмоциональном смысле. И в эротическом тоже. Если ты хочешь улучшить нашу сексуальную жизнь, то, заставляя меня трахаться под музыку, ничего в этом смысле не добьешься.

Я совершенна готова была к тому, что Джон начнет спорить, отстаивать достоинства музыкального секса. Однако он на мою приманку не клюнул. Просто соорудил на лице мрачную гримасу потерпевшего крушение человека и повернулся ко мне спиной.

Я понимаю, это противоречит сказанному мной раньше – о том, что Джон умел держать удар, проигрывать, – но, видимо, на сей раз я попала ему по больному место.

Ну, в общем, так. Я уже пошла в наступление и повернуть назад не могла.

– Шел бы ты домой да попрактиковался в ухаживании, – сказала я. – Давай. Уходи. И Шуберта с собой прихвати. А как освоишь свое дело получше, вернешься обратно.

Это было жестоко, однако получил он по заслугам – не надо было отказываться от спора.

– И то верно, пойду, – хмуро ответил он. – Благо у меня там найдется чем заняться.

И начал одеваться.

«Найдется чем заняться!» Я сцапала первое, что подвернулось мне под руку, – симпатичную тарелочку из обожженной глины, коричневую с желтой каемкой, мы с Марком, когда ездили в Свазиленд, шесть таких купили. Долю мгновения я еще сохраняла способность видеть смешную сторону происходящего: смуглая, всклокоченная, гологрудая хозяйка дома демонстрирует свой бурный центральноевропейский темперамент, выкрикивая ругательства и швыряясь посудой. А потом запустила в него тарелкой.

Тарелка ударила его по шее и упала на пол не разбившись. Он пригнулся, повернулся ко мне, явно озадаченный. Уверена, в него никогда еще тарелками не кидались. «Уходи!» – крикнула, а может, даже и взвизгнула я и замахала руками. Проснулась и заплакала Крисси.

Странно сказать, но никаких сожалений я после этого не испытывала. Наоборот, ощущала возбуждение, восторг и гордость собой. «От всей души шарахнула! – говорила я себе. – Моей первой тарелкой!»

[Молчание.]

А что, были и другие?

Тарелки-то? Во множестве.

[Молчание.]

Значит, тогда ваши отношения и завершились?

Ну, не совсем. Была еще кода. Я расскажу вам о ней, на этом мы и закончим.

Настоящий конец положил им презерватив – полный уже мертвой спермы и завязанный узелком. Марк выудил его из-под нашей кровати. Меня он просто поразил. Как я могла его проглядеть? Я словно хотела, чтобы его нашли, хотела прокричать о моей неверности с крыш домов.

Мы с Марком обходились без презервативов, поэтому врать что-нибудь было бессмысленно.

– И давно это тянется? – спросил он.

– С декабря, – ответила я.

– Сука ты, – сказал он, – грязная, лживая сука! А я тебе верил!

Он собрался было выскочить из комнаты, но, видимо, передумал, обернулся и… простите, о том, что произошло следом, я говорить не стану, это слишком постыдно для пересказа, слишком. Скажу просто, что меня оно поразило, шокировало, но прежде всего разъярило.

– Вот этого, Марк, я тебе никогда не прощу, – заявила, придя в себя, я. – Есть черта, переступать которую нельзя, а ты переступил. Я ухожу. Поухаживай за Крисси сам – для разнообразия.

Произнося: «Я ухожу. Поухаживай за Крисси сам», я, клянусь вам, думала всего лишь уйти на полдня из дома, оставив Марка с ребенком. Однако стоило мне сделать пять шагов к двери, и меня озарила мысль, что это и вправду может стать мигом освобождения, мигом, в который я вырвусь из пут опостылевшего брака и обратно уже не вернусь. Тучи, клубившиеся над моей головой, клубившиеся в самой голове, поредели и испарились. «Не думай, – сказала я себе, – просто действуй!» И, не сбавив шага, развернулась на месте, поднялась наверх, покидала кое-какое белье в большую сумку и снова сбежала вниз.

Марк преградил мне дорогу.

– Куда это ты собралась? – спросил он. – К нему?

– Пошел к черту, – ответила я.

Я попыталась обогнуть его, однако он схватил меня за руку.

– Пусти! – велела я.

Ни визга, ни крика – простой, короткий приказ. И Марк молча отпустил мою руку. Точно на меня вдруг пали с небес корона и королевская мантия. Когда я отъезжала от дома, он все еще стоял, ошеломленный, в дверях.

«Как легко! – восторженно думала я. – Как легко! Почему я это раньше не сделала?» И знаете, над чем я ломала в тот миг голову – в ключевой, по сути дела, миг моей жизни, – ломала тогда и продолжаю ломать по сей день? А вот над чем: даже если некая действовавшая внутри меня сила – для простоты назовем ее подсознанием, хотя классическое понятие подсознания принимается мной лишь с оговорками, – не позволила мне заглянуть под кровать и не позволила именно для того, чтобы ускорить наступление супружеского кризиса, – почему, черт возьми, Мария не ликвидировала обличавшую меня улику, Мария, которая частью моего подсознания не была и работа которой как раз в том и состояла, чтобы чистить, мести и прибираться? Может, она нарочно оставила презерватив под кроватью? Может, нагнувшись и увидев его, Мария распрямилась и сказала себе: «Ну, это уж слишком! Либо я стою на страже святости брачного ложа, либо становлюсь соучастницей безобразных шашней!»