Джон Краули – Дэмономания (страница 9)
— Да, черт возьми, Сэм. Иди сюда, маленькая.
— Иди отсюда, большая.
Нагишом вниз по ступенькам, словно светясь на фоне темной деревянной обивки и багрянистого ковра, а следом Роузи с нацеленной пипеткой. Сделка на нижней веранде, той самой, где Бони Расмуссен умер по дороге в туалет. Ладно, ладно, будут тебе французские тостики, только быстрее пей, Сэм, мне некогда пререкаться. А из горла неудержимо рвется смех — смешок подавленной тревоги, может быть даже космический смех, потому что на самом деле это ведь игра: так думала или знала наверняка (тоже смеясь) Сэм; но все равно это надо было сделать, надо — и точка. Сэм, ну хватит баловаться.
Наконец-то дело сделано, со слезами, но Сэм хоть не выплюнула (Роузи пыталась смешивать лекарство с соками, но Сэм никогда не допивала порцию, и Роузи не была уверена, в какой части напитка осталось лекарство — она называла его лекарством, хотя оно ни от чего не излечивало). Пока Сэм поедала французские тостики, Роузи собирала вещи: книжку для Сэм о мышах на воздушном шаре; книгу для себя («Отряд» Феллоуза Крафта, она уже несколько недель как застряла на второй главе), Брауни, одеялочки, печенье и сок, пузырек фенобарбитала и шприц и всякие разные бумаги.
Наконец они прошли через холл, миновали большую дверь (мимо и даже сквозь Бони Расмуссена — не видя его и для него незримые; а он со дня своей смерти, четвертого июля, стоял перед некой закрытой дверью и не мог ни пройти, ни, конечно, повернуть обратно) и вышли на улицу, в душистое утро и чудесный день, еще один чудесный день.
Хотя Роузи теперь была по меньшей мере и. о. директора Фонда, она не прибавляла себе жалованья; еженедельно выписывала чек на ту же сумму, которую получала, работая секретаршей на полставки. Однако сегодня она разрешила себе воспользоваться большим черным «бьюиком» Бони, что застыл в спячке в гараже у поворота аллеи, прежнем каретном сарае. Обычно Роузи водила фургон (принадлежащий Майку, который так и не потребовал машину обратно или держал претензию в резерве, на потом) — «бизон» со слабыми амортизаторами и ненадежными тормозами; от одной мысли поехать на нем куда-то по автостраде, вдаль от дома, Роузи становилось нехорошо, хотя Споффорд говорил, что если уж так пойдет — в смысле, наоборот, остановится, — то скорее от тряски на грунтовой дороге в Дальних горах, чем на хорошем шоссе. Логично, ответила она.
Ключ от «бьюика» она нашла в кармане зимнего пальто Бони, где он лежал с тех пор, как старик в последний раз водил машину, — и вчера они, к превеликой радости Сэм, ходили в каретную опробовать мотор. Роузи с трудом открыла тяжелые конюшенные ворота (Сэм помогала маме) и подивилась тому, что Бони так и не удосужился поставить настоящий гараж с бетонным полом и подъемной дверью. Сэм обследовала спящего дракона, засовывая пальчики в воздухозаборные щели сбоку (на деле фальшивые, как выяснила Роузи, — глубиной всего дюйм; в машине ее отца эти дыры для чего-то были нужны — ну да, понятно, воздух забирали). Мощный двигатель завелся сразу же, с готовностью. Сэм запищала от восторга.
Машина, как и все прочее, Роузи не принадлежала, хотя она могла ею пользоваться. Если кто и был законным владельцем наследия Бони, так это Уна Ноккс.
«Я оставляю все моей старой подружке Уне Ноккс», — сказал Бони за месяц до смерти. Его тон, а также то, что никакой официальной бумаги, где упоминалось бы странное имя, так и не всплыло, убедили Роузи, что «Уна Ноккс» — замысловатая игра, какими забавляются очень замкнутые и одинокие люди; с другой стороны, может, розыгрыш был импровизацией: случайно выхваченное имя, чтобы отбиться от Роузи и Алана, которые вынуждали Бони говорить и думать о приближающемся небытии: в любом случае, никакой Уны не существует. Это не мешало Роузи представлять, что когда-нибудь она все же появится, мрачная и высокомерная, нагрянет в Аркадию, чтобы заявить права на имущество.
Вр-р-ум. Сэм опять взвизгнула, радуясь чуду: машина завелась. Роузи осторожно, дюйм за дюймом, вывела длинное тулово «бьюика» из логова; она не сомневалась, что до исхода дня на нем где-нибудь да появится вмятина; а перед кем ей отвечать?
Глава четвертая
Человеческие жизни упорядочены в семилетние циклы, считая с появления ребенка на земле до того самого дня или ночи, в которую он уходит. Последовательность циклов образует волну, у которой есть гребни и подножия, подъемы и спуски; ее можно изобразить на бумаге — простую синусоиду с координатами по осям
Проснувшись, Роз Райдер, не одеваясь, неподвижно сидела на краешке узкой кровати в хижине на берегу Шедоу. У ног ее на полу спальни валялось множество длинных листков с волнами и циклами, пересеченными посредине, — она сама их чертила циркулем и линейкой. Графики свалились с кровати, где их оставили накануне, и теперь Роз сидела, уставившись на листы невидящим взором. Погода обещала быть прекрасной, уже десятый по счету день Дальние горы к полудню прогревало как летом.
Роз находилась на пороге Года Великого Подъема и двигалась к плато двадцативосьмилетия. Достичь плато в нынешнем цикле она и не надеялась. Она не знала и представить не могла, что именно помешает движению вверх, но сегодня ей казалось, что отметить восхождение на плато не доведется.
Конечно, она понимала, что «верх» и «низ» не обязательно окрашены эмоционально, на пути вверх настроение вовсе не обязательно поднимается, а на пути вниз — не всегда падает. Прохождение нижней фазы цикла — крушение старых устоев, шквал новых сведений, отстранение от прежних «я» и полное неведение о том, какие ждут тебя на пути восхождения, — все это может быть очень интересно и увлекательно. Ладно, сказала она себе или Майку Мучо, автору системы, которую он назвал Климаксологией: ладно, но теперь-то, на подъеме, должна же я чувствовать.
Что чувствовать?
Ну, хотя бы не распад, а цельность и движение; должна осознавать, кто я и что я существую. Хотя бы.
Вчера Роз еще знала, кто она и кем собирается стать. Она была аспиранткой, изучала американскую и английскую литературу, специализируясь на языкознании; она была или готовилась стать учительницей. На прошлой неделе Роз нашла в «Чаще» журнал с объявлением, что языковой школе в Лиме как раз такой человек и требуется; и с этого момента, каждый день понемножку, Роз стала превращаться в того человека. Она хорошо владела испанским (по правде — только на уровне колледжа, и то давно). Жила на квартире, в комнатушке на верхнем этаже городского дома старой постройки; сперва ей было одиноко и страшновато, но потом она стала узнавать город, знакомиться с молодыми людьми, ходить на пляж и в горы. Уроки она вела для юношей и девушек, собиравшихся стать стюардессами или мелкими торговыми служащими, — спокойных ребят с прекрасными манерами, словно выходцев из иной эпохи или, по крайней мере, иного десятилетия. В обществе новых знакомых, студентов и не только, она шла от приключения к приключению, какому — заранее не сказать, но она предчувствовала его и не возвращалась пройденными путями, если возвращалась вообще.
Много дней присутствие в душе́ «такого человека» грело Роз, словно ребенок в ее лоне, — или, вернее, как, по ее представлениям, дитя может согревать женщину. А сегодня утром, проснувшись, она обнаружила, что ее новое «я» исчезло. Может, умерло, но уж точно — исчезло, оставив после себя холодную пустоту, ужасную холодную дыру, которую прежде заполняло. Лима казалась далекой и безвоздушной, как Луна. Отксеренная страничка журнала глядела на нее с ночного столика так же мертво, не обещая ничего, кроме жестокой шутки.
Умерло.
И это умерло. Настанет день, когда умирать будет больше нечему, останется она одна.
Босой ногой она пихнула лежащий на полу листок, так что он перевернулся вверх тормашками, и Год Великого Подъема оказался спуском в долину. Какая теперь, к черту, разница. Он тоже мертв.
Пирс (предложивший ей — может, в шутку, откуда ей знать, — помощь в оформлении Майковых набросков в книгу, самоучитель или хотя бы конспект учебника) спросил как-то: почему кривая так скучна и двухмерна? отчего не спираль, которой мы поднимаемся, точно по склону горы, каждые семь лет возвращаясь на то же место, но выше, на новом уровне?
Почему выше? — спросила она сейчас, не тогда. Почему выше?
Почему восхождение?
Электрические часы, мерцавшие на столе, не умерли, только они и жили, и по ним Роз увидела, что опаздывает, еще как опаздывает. Мысль о поездке в горы, в «Чащу», парализовала ее, хотя она возлагала большие надежды на этот день и открывшуюся возможность. Она попыталась осознать, что опаздывает и что пора бежать, но ее не покидала мысль, что неплохо бы сегодня вообще смыться куда-нибудь, поехать на север, забрести в торговый пассаж, куда еще не заглядывала. Постричься. Думая и воображая, она чувствовала, что скользит по склону Года Великого Штопора, конца-края которому не видать, — и еще долго не могла пошевелиться.