Джон Краули – Бесконечные вещи (страница 80)
Потом они вышли из леса, и перед ними оказался высокий крутой луг. Несколько больших крапчатых валунов,
— Старая мать Западный Ветер[676], — сказал Пирс.
— И Маленький Ветерок, — сказала Вита, кивая с торжественной уверенностью.
— А это что? — сказала Мэри, всегда готовая к опасностям, и остановила отца и сестру.
— Что?
— Это.
Появился звук, которого не было прежде, меняющийся и негромкий, словно ветер в пещере, подумал Пирс; или нет, он казался не совсем естественным, но и не механическим, не гулом далеких фабрик или пролетающей «Цессны». И он был приятным.
Саманта и Ру впереди и наверху уже добрались до кромки хребта и увидели то, что Пирс и девочки еще не могли видеть; они вскинули руки и, кажется, смеялись или ликовали. Конец или цель. Ру позвала девочек, которые оставили отца и помчались туда, где она стояла. Пирс посмотрел назад и вниз, где вместе шли Роузи со Споффордом и последним его отец, держась рукой за сердце и разглядывая землю вокруг себя, выискивая то, что можно было бы поднять: но здесь ничего не было, не на что было смотреть, все листья или цветы были похожи друг на друга, ни один не выбивался из общей картины. Пирс подождал его.
— Пирс. Я не знал, что с тобой произошло.
— Почти дошли, — сказал Пирс и взял его за руку.
Аксель выпрямился, только сейчас обратив внимание на странный звук, доносившийся спереди: и жестом, который Пирс видел только на сцене, поднял руку и грациозно приложил ее к уху, растопырив пальцы веером.
— Да, — сказал Пирс. — Я слышу.
Один за другим все перешли через гребень; когда Пирс и Аксель сделали то же самое, перед ними выросла какая-то непонятная структура: на цветущем лугу стояло нечто высокое из потрепанных непогодой бревен и железных кабелей. Странный приятный звук усилился, было ясно, что он шел от этой конструкции. С кромки гребня, до которой Пирс и его отец дошли последними, ее можно было увидеть целиком: в два человеческих роста, нет, выше; форма знакомая, но слишком большая, чтобы понять. Из остальных кто уже окружил ее, а кто подходил с почтением или восторгом, и, словно выражая приветствие или признательность им всем, раздался громкий гармоничный звук.
Инструмент. Не кабели, а струны; сотни струн, но не для человеческих рук.
— Арфа, — сказал Пирс, во рту появился сладкий вкус. — Эолова арфа[677].
— О арфа, и алтарь, и огненная ярость[678], — сказал Аксель. — Арфа отца Кирхера[679]. — Они спустились к ней, и арфа нависла над ними. Под ней уже стояли внучки Акселя, протянув руки вверх, растопырив пальцы и открыв рты, как будто могли слышать звук каждой частью тела. Только их коричневые глаза глядели в никуда.
— Потрясающе, да? — спросила их Роузи Расмуссен. — Я же говорила.
Как удалось получить столь совершенную гармонию? Они поговорили об этом. Стальные струны, удерживаемые винтовыми стяжками, были настроены в соответствии с интервалами, открытыми Пифагором[680], священными числами, из которых создана вселенная; их выбрали так, чтобы любые несколько струн звучали согласованно, в случайной гармонии бродячего ветра, ибо ветер дышит, где хочет[681]. Вы знаете, какие гармонии возможны, потому что вы так настроили инструмент, но не знаете, какие они будут.
— А разве Давид не повесил свою арфу на край кровати, чтобы слышать, как ночью ветер колеблет ее струны[682]?
— Не знаю, — ответил Пирс.
— Да, — сказал Аксель. — О, да. Арфа Давида.
— Представьте, что будет, если ночью здесь разыграется буря, — сказала Ру, и Пирс вспомнил одну такую штормовую ночь, когда он поднимался на эту гору; все возможные гармонии, да и дисгармонии тоже, звучали одновременно и до ужаса громко. Он взял Ру за руку. Вита и Мэри подносили пальцы ближе и ближе, ощущая, как гул чувствительных струн передается им через изменчивый воздух; они смотрели на отца с матерью, как будто хотели спросить:
На основании арфы под именем Херда Хоупа Уэлкина и датами была вырезана надпись. Вэл подошла ближе, нагнулась и прочитала:
Они поднялись настолько высоко, насколько было возможно. Они стояли, улыбаясь друг другу, и слушали ветер, играющий на огромном инструменте теми же самыми дуновениями, которыми он шевелил прекрасные волосы детей Пирса. Поодиночке или по двое одновременно они клали руки на арфу и чувствовали ее колебания, так же как и земли под ней, как и серебряного воздуха. Вокруг них лежали Дальние горы, они стояли на самом верху самой высокой вершины; Споффорд и Вэл указали на гору Юлу, возвышавшуюся на западе, за долиной Шэдоу-ривер, и на то, что могло быть синей верхушкой горы Мерроу, нависшей над беспечно развернутым широким рулоном Блэкбери дальше к востоку. Потом они уселись, некоторые из них, а Ру и Роузи достали из рюкзаков еду и напитки, которые они разделили. Кому-то из них даже показалось, что нет никакой причины идти дальше или вообще куда-то идти, как не было причины у маленьких паломников, пастухов или любовников на картинах Клода[684], где у горы, храма или неба нет причины делать что-то еще, отличное от того, что они делают в это мгновение; в то же самое время они знали, что, достаточно долго отдохнув здесь, должны встать и отправиться вниз по тропинке, в весну и дождь, который скоро начнется.
Последнее замечание автора
«Бесконечные Вещи» завершают, как и должны были, мой труд, который я всегда мысленно называл «Эгипет» и который сейчас состоит из четырех частей: «Одиночества», впервые опубликованные под именем «Эгипет» в 1987 году; «Любовь и сон», 1994; «Дэмономания», 2000; и настоящий том. Можно заметить, что между публикацией первой части и последней прошло ровно двадцать лет. Это было не по плану. Увы, я разрабатывал замысел и писал на десять лет дольше, чем собирался.
Этот том был в основном написан за несколько лет; ссылки на императорских пингвинов и размышления о генеалогии Иисуса предшествовали нынешней вездесущности этих тем.
Я попытался отдать должное многим авторам и произведениям, из которых выросли исторические, географические или философские основы или слои «Эгипта». К упомянутым в предыдущих томах нужно добавить, из-за специального содержания этого тома, следующие издания: «Прага в Черном и Золотом» Питера Демеца; «Джордано Бруно и наука Ренессанса» Хилари Гатти, которая рассказала мне о диалогах между Бруно и его посетителем в тюрьме, хотя все искажения его теорий, случайные или умышленные, принадлежат мне; «Путеводитель по Риму» Джорджины Массон, хотя не отсюда я взял вымышленные выдержки в настоящем романе; «Махараль из Праги» Якова Давида Шульмана; «Комениус» Дэниэла Мерфи. Были и другие, которые я уже не помню. Всем этим авторам, а также тем, чьи имена я упомянул в предыдущих томах, их предшественникам и предкам, живущим и умершим, длинной цепочке из цифрового Сейчас обратно к Тоту, посвящаю я эту серию.