Джон Краули – Бесконечные вещи (страница 3)

Она упаковала чемоданы и забрала сына, чтобы жить в Кентукки с недавно овдовевшим братом (потому что Опал, прекрасная мудрая Опал, прожила недолго, навсегда оставив Сэма горевать); как будто именно на этом кошмарном перекрестке ее жизнь переломилась, повернула назад, вместо того чтобы следовать той дорогой, что она планировала для себя, будучи еще ребенком; как будто грех или болезнь Акселя была необходимым условием, благодаря которому она заняла законное место рядом с братом, в его кухне, на женской стороне его очага, в своем кресле, которое просто было меньше, чем его. Ей даже показалось — не в момент первого приступа ужаса и потрясения, но вскоре после него — настолько очевидным, что это дело рук Судьбы, благожелательной или по крайней мере благонамеренной, что она не возненавидела Акселя и даже разрешила Пирсу иногда проводить с ним время в Бруклине, когда семья переехала на север.

Однако больше никогда она не смогла заставить себя снова коснуться его.

Когда они бывали вместе, Пирс, чтобы доставить удовольствие отцу (а он обычно хотел этого), слушал его болтовню, как это делала Винни и как впоследствии делал сам Пирс, уже взрослый. Аксель был одним из тех людей, которые, казалось, родились без фильтра между мыслью в мозгу и мыслью на языке: находиться рядом с ним означало плыть или тонуть в бурлящем потоке его сознания, в котором текли странные знания, знаменитые имена, кинематографические варианты его собственной жизни и приключений, отрывки песен и стихов, судебные предписания, страхи, жалость к себе, старомодное благочестие и броские выражения из всей истории человечества. «О как безмолвно ты на небосвод восходишь, месяц[13], — говорил он в одну секунду, — ром, содомия и плеть[14]; inter fæces et urinam nascimur[15], — уже заунывно, словно служка у алтаря: — Граф Алукард? Не думаю, что это трансильванское имя[16]...» На людях он часто казался таким же, как и остальные, но наедине с вами выплескивался из берегов, и нужно было либо бежать, либо следовать: вас подхватывало течением, как Винни, неуверенно нащупывавшую путь, или вы работали веслами так быстро, насколько возможно, и неслись вниз по тысячам разветвляющихся потоков через болота и заводи, как, чувствовал Пирс, должен делать он. Он мог уставать от Акселя, но никогда не презирал его, потому что его никогда не учили, что тем, чем обладал Аксель, не стоило обладать, а также потому, что он боялся обидеть отца, ибо обида легко могла стать смертельной, и он потеряет последнее из того, что он почти уже потерял, без чего он перестанет существовать.

И, так или иначе, он любил узнавать новое. С детства он собирал знания, как зерна, и никогда не забывал их. Он узнал все, что знал Аксель, и позже понял, как Аксель узнал их; кроме того, он узнал много такого, чего Аксель не мог узнать. Когда Аксель был на телевидении — невероятный переворот в обычном ходе вещей, что он туда попал, похожий на себя, но меньше и уравновешеннее: его собственная кукла, уверенно отвечавшая на вопросы знаменитой телевикторины с большими деньгами, — Пирс знал ответ на вопрос, остановивший Акселя. Достаточно было не ответить всего на один вопрос, и ты вылетал, тряся на прощание руку ведущему и еще одному парню, выглядевшему как Арнольд Стэнг[17], но говорившему совсем по-другому. Вот этот вопрос: «Что такое Самосская буква и в честь кого она названа?»

Тогда Пирс Моффет учился в школе Святого Гвинефорта и смотрел телевизор в запруженном учениками холле — может быть, вы и не помните этого, но вероятно помните ритмичную, похожую на ход часового механизма музыку, которая звучала, пока Аксель глядел в пустоту, как проклятая душа; все, кто каждую неделю слышал ее, помнят. И Пирс знал: ему известно, что такое Самосская буква и в честь кого она названа, а его отцу — нет.

Глава вторая

Υ.

Во главе высокой страницы в две колонки, над и перед теми словами, которые единственные начинались с Υ: Yaasriel[18], Yalkut[19], Yggdrasil[20], Yoga[21] и Yoruba[22]; внимание Пирса привлекли и сам знак, и его начертание. Только А, О и Икс имели такой статус в этой книге, которая называлась «Словарь Демиургов, Дьяволов и Дэмонов Человечества», автор Алексис Пэн де Сент-Фалль.

Двадцать пятая буква английского алфавита, — поведала ему книга, — а также десятая еврейского — Йуд. Ее численный эквивалент — десять, совершенное число. В еврейской каббале она membrum virile[23] и изображается в виде руки с согнутым указательным пальцем. Υ или ипсилон — буква Пифагора, и долго считалось, что ее придумал сам философ с Самоса (поэтому ее часто называют «самосской буквой»), а ее мистическое значение — Выбор: две ветви символизируют два пути; узкий правый ведет к Добродетели, широкий левый — к Пороку.

Тогда Пирс не знал, почему десять — совершенное число, но догадывался, что это за membrum virile (согнул указательный палец, который стал похож на его собственный). После некоторых поисков он нашел и самосского философа: не ел бобов, верил в реинкарнацию, человек-бог.

Знак человеческой жизни, его форма похожа на перекрестки, развилки дерева и опоры арки. Лидгейт[24] сказал бы, что ствол символизирует годы юности перед трудным выбором зрелости. В христианстве его ветви стали Спасением и Проклятием, рогами древа жизни, Креста. Однако этим не исчерпываются все его значения: предполагается, что он выражает некий более тайный догмат; перед тем как орден розенкрейцеров замолчал навсегда, некоторые из них делали вид, что вот-вот о нем расскажут.

Впервые Пирс прочитал это в десять или одиннадцать лет и тогда понятия не имел, сколько веков и расстояний разделяет этих людей — самосцев, евреев и розенкрейцеров; каким-то образом они существовали вместе в одном корне времени перед тем, как путь был выбран. Собранные в этой книге, они, похоже, оказались в своем отдельном мире, который был способен открываться и закрываться, хотя и содержал многое из того, что было в мире Пирса. Позже он спросит себя, не переплелись ли некоторые страницы с его растущим интеллектом — он никогда не знал, что он взял оттуда, а до чего дошел сам. Несколько дней подряд его мог преследовать не вполне понятный образ — вроде почерневшего обелиска с пальмами и слоном; или он обнаруживал, что все время повторяет себе — как заклинание или бред безумца — одно слово, которое он, казалось, выдумал сам, хотя, безусловно, это было не так (Иггдрасиль, Адоцентин), и иногда он догадывался, что источником была книга. Порой так и было.

Пирс так никому и не сказал, что знал ответ на вопрос, на котором срезался Аксель.

Так что у него были свои тайны и невыразимые словами вещи, делавшие его жизнь двойной; из таких вещей состояла жизнь его отца и матери. Иногда они лежали глубоко внутри него, словно бомбы или мины (он думал, что в наше время нужно объяснять это молодым людям, которые, вероятно, не живут такой жизнью), и нужно было обращаться с ними очень осторожно, не натыкаться на них неожиданно или в неподходящее время, на перекрестке, заставляя их взрываться.

Homo, viator in bivio, заявляла католическая церковь, предлагая помощь. Человек, пилигрим на распутье. Однако путь назад не предусмотрен — так ведь? — обратно через пройденные Y-переключатели нашей жизни, сбившие нашу маленькую дрезину с прямой дороги и направившие ее на другой путь, как в бессловесных комедиях, которые так любил Аксель: невозможно вернуться и починить поломанное или нарушить молчание, которое взорвется позже. Бесконечное число развилок лежит между нами и переломом, главным мгновением жизни, и если даже ты пойдешь назад, то только породишь новую развилку, удвоенную бесконечность и бесконечно малые изменения; ты не можешь вернуться, а если и можешь, то уже не вернешься туда, откуда вышел: да и зачем тебе вообще возвращаться туда — разве чтобы узнать, как выйти оттуда и двигаться по пути, по которому ты должен был идти?

И, тем не менее, мы всегда хотим вернуться обратно, всегда. А если бы, думаем мы, если бы мы смогли. Мы хотим вернуться тем же путем, пройти через все развилки обратно и оказаться на том единственно важном перекрестке, на котором видим самих себя, растерянных и колеблющихся или, напротив, вполне уверенных в себе и готовых твердо шагнуть в неправильном направлении. Мы хотим появиться перед самими собой — отвратительно старые, в странной одежде (хотя и не настолько странной, если бы тогда мы представили себе, что будем носить через много лет) — и облечься в авторитет сверхъестественного. В единственное краткое мгновение, предоставленное нам, мы хотим отвести себя в сторонку и дать себе один совет, одно предостережение, один намек, который выведет нас на правильную дорогу, которой нам следует идти и которую мы имеем право выбрать, ибо она действительно наша.

И потом опять вперед, через новые развилки, в те места, которые мы оставили, и они уже не будут прежними, но именно туда мы должны были попасть, следуя курсом наших настоящих жизней.

Мы прикидываем и строим планы, как могли бы помочь себе выбраться из любой мелкой ловушки и западни — только не клетчатый костюм, ты, болван, забудь про него — но все это ерунда, которая не стоит ни желания, ни переписывания. О, если бы мы могли выбрать одно мгновение, переломное, а мы можем; если бы мы могли сократить требуемое для выбора время до минимума: никаких долгих речей, лишь несколько грозных слов, которые могут изменить все, слов, которые тогда не могли прийти нам на ум или на язык. Женись на ней. Не женись на ней. Конечно, при условии, что времени было немного, просьба всего одна, а нужда столь очевидна.