Джон Коннолли – Во всем виновата книга 1. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами (страница 72)

Сказала перед уходом:

– Тони, не принимай это на свой счет, пожалуйста. Понимаешь, я всегда чего-то ищу, но никак не могу найти. Быть может, однажды опишу полный круг и вернусь к началу или все-таки найду то, что мне нужно. Чем бы оно ни оказалось.

Не знаю, что взволновало меня больше: то, что у Адама роман на стороне и его брак с Мэри рушится, или то, что он покусился на Юлгрива, вероятно даже не осознавая, что делает.

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что наследие Фрэнсиса Юлгрива на самом деле мне не принадлежит. Он давно умер, этот священник с замашками эксцентрика, который написал несколько незначительных стихотворений, иногда печатавшихся в сборниках. Более того, я признавал, что его стихи по большому счету не особенно хороши. Если хоть чуть-чуть верить рассказам современников, он толком не смог ничего добиться, потому что пил слишком много бренди и курил опиум.

При всем при том Юлгрив был весьма занимательной личностью и вечно стремился заполучить то, что было ему недоступно. Его также весьма интересно рассматривать в контексте истории литературы: не викторианец, но еще и не модернист, он кое-как балансировал между этими двумя направлениями.

Приближалась сто пятидесятая годовщина со дня его рождения. Издательства просто обожают всяческие годовщины, и я умудрился разрекламировать редактору, с которым когда-то работал, идею написать короткую биографию Юлгрива с подборкой лучших его стихотворений. К моему удивлению, редактору предложение пришлось по душе, и в конце концов она заказала мне книгу. Аванс заплатили весьма скромный. Но все-таки у меня будет книга, и она выйдет в достойном издательстве.

Я знал, что материалов по Юлгриву сохранилось очень мало. На самом деле до странного мало, – видимо, родные после смерти поэта избавились от многих его личных бумаг. В разговоре с редактором я упирал на дружбу Юлгрива со знаменитостями вроде Оскара Уайльда и Алистера Кроули, а также на то влияние, которое он оказал на последующих модернистов. Кое-кто утверждал, что элементы поэзии Юлгрива встречаются в «Бесплодной земле» Томаса Элиота, что, в общем, не было так уж притянуто за уши.

К тому же то немногое, что было известно о Юлгриве, выглядело весьма таинственно. Он был вторым сыном баронета, еще в Оксфорде опубликовал свой первый томик под названием «Последние стихи». Юлгрива рукоположили, и в девяностых годах девятнадцатого века он служил викарием в Лондоне. Потом получил назначение в розингтонский собор. Некоторые полагали, что это родня поэта дернула за кое-какие ниточки, чтобы услать Фрэнсиса подальше от искушений столицы. Он рано вышел в отставку по причине слабого здоровья.

Умер в сорок с небольшим. Я просматривал отчеты о расследовании. Юлгрив разбился насмерть. Он выпал из окна своего дома – то есть дома брата, у которого жил. Утверждали, что это несчастный случай, но никто на самом деле не знал наверняка. И вероятно, никогда не узнает.

У меня имелось одно важное открытие, и я в красках расписал его редактору. Юлгрив на протяжении многих лет жизни был читателем Лондонской библиотеки, и после его смерти родные передали туда некоторые книги.

Среди прочих – личный экземпляр «Голоса ангелов». Последний сборник стихов Юлгрива, увидевший свет в 1903 году, назывался «Ангельские языки». «Голос» представлял собой изданный частным образом вариант «Языков», но в нем было еще одно стихотворение – «Дети Геракла», в котором весьма недвусмысленно упоминался каннибализм. Не очень приятное произведение даже по сегодняшним меркам. По всей видимости, издатель Юлгрива отказался включать его в «Языки».

Я подозревал, что получивший книгу библиотекарь не понимал, насколько она редкая: такой не было ни в Британской, ни в Бодлианской, ни в Кембриджской библиотеках. По моим сведениям, лишь лондонский экземпляр был доступен широкой публике, хотя, возможно, еще несколько хранилось на руках у частных коллекционеров.

«Голос» представлял ценность не только из-за своей редкости и неизвестного стихотворения: в этом конкретном томе сохранились карандашные заметки автора. Некоторые даже можно было разобрать.

И самое замечательное – на втором форзаце Юлгрив набросал несколько разрозненных строчек и словосочетаний. Видимо, размышлял над стихотворением, которое так и не успел написать. Одна фраза сразу бросилась мне в глаза: «Долгая соната мертвецов».

Я узнал эти слова (это открытие должно было стать гвоздем моей будущей книги): их использовал Сэмюэл Беккет в своем романе «Моллой», опубликованном почти пятьдесят лет спустя после смерти Юлгрива. Для совпадения слишком уж необычно. К тому же в «Детях Геракла» имелась такая строчка: «…что знают слова и мертвые предметы». Беккет почти дословно повторил ее в «Моллое».

Тут могло быть только одно объяснение: каким-то образом Беккету попал в руки именно тот экземпляр «Голоса ангелов», который я обнаружил в Лондонской библиотеке. Ему настолько понравились стихи, что он утащил как минимум две строчки.

И вот теперь Адам хотел присвоить и это.

Все это промелькнуло в моей голове, пока я стоял в библиотеке с чужим телефоном в руках.

У меня пока еще оставалось важное преимущество: «Голос ангелов» лежал дома на полке. Пока книгу не успели занести в компьютерный каталог, и она упоминалась лишь в старом бумажном, который представлял собой собрание огромных томов с вклеенными печатными названиями и рукописными аннотациями на полях, принадлежавшими перу давным-давно почивших библиотекарей. Но если Адам настроен серьезно, то рано или поздно он отыщет упоминание о книге и закажет ее. И тогда мне придется вернуть ее в библиотеку.

Возможно, он и не заметит разницы в названиях сборников. Допустим, Адам на самом деле не занимается серьезным исследованием, связанным с Юлгривом. Вот это-то и нужно было выяснить.

Я сразу же подумал о Мэри: уж она-то знает наверняка. Ее имя упоминалось в списке исследователей в книгах и документальных фильмах Адама. И это хороший предлог, чтобы ее повидать, а именно этого мне и хотелось.

Однако… сама мысль о встрече с Мэри вселяла в меня ужас. С тех пор как Адам появился в Лондонской библиотеке, одна за другой рушились все те уютные и незыблемые основы, которые поддерживали мою жизнь. Станет ли Мэри вообще разговаривать со мной после стольких лет? А если я покажу ей сообщение на телефоне Адама и это послужит доказательством, что у ее мужа роман на стороне?

Но для начала нужно было разрешить весьма практическое затруднение: я просто-напросто не знал, где искать Мэри. В энциклопедии «Кто есть кто» адрес Адама не указывался. В библиотеке, конечно, есть личные данные подписчиков, но их не разглашают.

Тут я вспомнил о мятом конверте в кармане плаща и достал его. Там обнаружился адрес Адама: Рован-авеню, двадцать три.

Я оглянулся через плечо. На меня никто не смотрел. И я опустил чужой телефон в карман брюк.

В библиотеке имелся адресный справочник Лондона. Рован-авеню располагалась неподалеку от Ричмонда, возле Кью-Гарденс.

Я не стал тратить время на раздумья – взял свое пальто и вышел из библиотеки. Пересек Пэлл-Мэлл, потом Мэлл и углубился в Сент-Джеймс-парк, из-за дождя почти безлюдный. Когда я добрался до Куин-Эннс-Гейт, голова и плечи успели промокнуть насквозь. Через мгновение я уже нырнул в метро, дрожа от холода и, вероятно, от возбуждения.

Пруст был совершенно прав со своими мадленками: стоит открыть дорогу воспоминаниям, как они тут же изливаются на тебя потоком. И теперь я тонул в собственных воспоминаниях лишь потому, что увидел мужчину под дождем напротив Лондонской библиотеки.

«Адам всегда был мерзавцем», – подумал я. А люди не меняются. Если и меняются, то не совсем. Со временем они лишь все больше становятся собой.

На линии Дистрикт всего через пару минут подошел нужный поезд, станция «Кью-Гарденс» была последней перед Ричмондом. Приближался вечер. Я сидел в последнем полупустом вагоне.

Сидел и смотрел на свое отражение в черном стекле. Оттуда на меня глядел неопрятный незнакомец в возрасте, а я ведь почти ожидал увидеть стройного студента со встрепанной шевелюрой и острыми чертами лица.

Я вышел из вагона и огляделся. Все еще моросило. Приятное местечко – как раз для приятных людей вроде Адама и Мэри. Трудно представить, чтобы здесь жили бедняки. Но и не богачи – нет, не те, кто выставляет состояние напоказ и тычет им тебе в нос. В более совершенном мире я сам мог бы жить в таком районе.

Рован-авеню отыскалась в пяти минутах ходьбы от станции – чуть изогнутая улица с отдельными или стоящими попарно эдвардианскими домами, ухоженными и, видимо, достаточно просторными. На подъездных дорожках ждали «мерседесы», «БМВ» и разные дорогие машины, прекрасно подходящие для того, чтобы возить выводок милых детишек.

В доме под номером двадцать три было маленькое застекленное крылечко с выложенным плиткой полом и зеленая входная дверь с небольшим витражным окошком. Я позвонил. У Мэри и Адама детей не было (это я знал по выпускам «Кто есть кто»), но, может быть, откроет уборщица, секретарь или еще кто-нибудь в этом роде. А может, Мэри вышла. Чем дольше я ждал, тем больше мне хотелось, чтобы ее не оказалось дома.

В прихожей послышались шаги. На витражное стекло легла тень. В животе у меня заскребло. Я точно знал, что это Мэри.