Джон Коннолли – Страна потерянных вещей (страница 39)
– Нечто большее, чем чары, или же не из каких-то там обычных.
– Чары там, не чары, но не мог ли приложить к этому руку Скрюченный Человек?
– Это было бы не за пределами его возможностей, – последовал нейтральный ответ, который заставил Цереру бросить надкушенную земляничину в огонь, где та с шипением сморщилась.
– Почему вы мне лжете? – Она старалась говорить потише, чтобы не потревожить спящих, но это давалось ей с трудом. – Почему просто не можете сказать как есть?
– Я не лгу тебе, – спокойно ответил Лесник. – У меня есть кое-какие подозрения, но я не хочу ими делиться, пока не буду уверен в своей правоте. А для этого мне нужно посоветоваться с кем-нибудь более сведущим по поводу всего, с чем мы до сих пор сталкивались: смерти госпожи Блайт и ее дочери, исчезновения ребенка, убийства оленя – и раны у тебя на руке, поскольку это тоже часть того, что здесь сейчас происходит.
Прикоснувшись к поврежденному запястью, Церера ощутила давление пальцев, но почти не почувствовала боли. Она уже наложила свежую примочку, и пока это помогало. Еще раз припомнив свой разговор с человеком-медведем и женщиной-барсуком, Церера ощутила себя лицемеркой, поскольку с радостью пришпилила бы голову Калио к стене и оставила ее там гнить, будь у нее хоть малейший шанс сделать это.
Она легла на землю, подложив под голову седельную сумку вместо подушки, и повернулась к Леснику спиной.
– Прекрасно, – сердито произнесла Церера. – Будь по-вашему. Ну и держите свои дурацкие секреты при себе!
Она не могла вспомнить, когда в последний раз ее голос звучал настолько по-детски.
XXXIII
SEFA (староангл.)
Разум, сердце; внутреннее чутье
Церера и Лесник распрощались с обитателями леса. Человек-медведь прижал Цереру к груди, а женщина-барсук ткнулась в нее носом. Мальчик-сова уселся ей на плечо и негромко ухнул на прощание, а девочка-ленивец обернулась вокруг ног Цереры и немедленно заснула, отчего ее сотоварищам пришлось разбудить ее и уложить в сторонке, после чего она быстро задремала опять. Свита зверей проводила их до дороги, где они продолжили свой путь. Церере все-таки удалось пару часов поспать, но перед рассветом она проснулась с ломотой во всем теле – примочка полностью высохла, рана опять воспалилась, и вроде как слегка поднялась температура.
– Скоро будем на месте, – заверил ее Лесник.
Они обменялись едва ли парой слов с тех пор, как тронулись в путь – даже несмотря на то, что Церера опять перестала сердиться на Лесника. В этом не было никакого смысла. Все равно любые гневные взгляды были ему как с гуся вода. Это было все равно что спорить с портретом на стене. Но молчала она еще и потому, что говорить было больно, и даже собственный желудок объявил ей войну. Яд Калио, похоже, набросился на организм Цереры с новыми силами, чтобы наказать ее за безрассудные попытки бороться с ним. Церера уже едва держалась в седле и не стала протестовать, когда Лесник пересадил ее с пони на свою лошадь, пристроив ее дамское седло перед собой. Убедившись, что теперь она никуда не денется, он ослабил поводья пони и привязал их к луке своего седла, чтобы та могла рысить рядом с ними.
– Больно, – прошептала Церера. – До чего же больно!
Веки у нее дрогнули, и Лесник увидел, что она все больше бледнеет.
– Знаю, – отозвался он.
Но она имела в виду не только на боль от укуса дриады.
– Я хочу, чтобы она вернулась, – тихонько произнесла Церера. – Я хочу, чтобы она снова была со мной.
Лесник притянул ее ближе к себе, но ничего не ответил, поскольку никакие слова не могли облегчить ее положение. Она тут же вцепилась ему в рубашку с паникой в глазах.
– Он ведь должен быть мертв! Так сказано в книге!
«Тогда эта книга, – подумал Лесник, – может и ошибаться».
Церера обмякла, привалившись к нему, и ее глаза уже ничего не видели.
– Держи ее как следует!
– Я пытаюсь.
Церера то на миг приходила в сознание, то вновь проваливалась в небытие. Какая-то красивая женщина с очень темной кожей смотрела на нее сверху вниз. Лицо у нее исказилось от напряжения. Боль в руке у Цереры вдруг резко усилилась. Она попыталась найти причину и увидела, что кожа у нее на предплечье разрезана, обнажая красную плоть внутри. Смуглая женщина ковырялась в ней пинцетом, вытягивая из нее темную нить, которая извивалась в острых металлических губках, словно червяк.
– Перестаньте, – пролепетала Церера. – Пожалуйста, перестаньте!
– Она проснулась.
Это был голос Лесника.
– Так усыпи ее еще раз, – приказала женщина.
– Ты уверена?
– Ну давай же!
Другой голос – постарше, мужской:
– Слишком много, и мы потеряем ее.
– Слишком мало, – отозвалась женщина, – и операция убьет ее.
На рот и нос Цереры наложили влажную тряпку. Пахло от нее какой-то кислятиной, и она стала вырываться, потому что ей показалось, будто она вот-вот задохнется.
– Дыши, – приказал Лесник. – Просто дыши.
Церера так и сделала – и опять куда-то провалилась.
Свет, но какой-то неуверенный: мерцающий, слабый, едва способный перебороть темноту.
Из последних сил сражающийся с ней и терпящий поражение.
Готовый в любой миг окончательно угаснуть.
Церера находилась в каком-то туннеле глубоко под землей. Свет исходил из грота впереди нее. И еще звуки – плач крошечного ребенка, и этот ребенок и был светом. Вокруг него перемещались какие-то силуэты, искаженные его сиянием. Они пели – пели друг другу, пели, чтобы успокоить младенца, которым питались. Они были так прекрасны – прекрасны, как пауки, прекрасны, как акулы.
Прекрасны, как сама Смерть.
Калио тоже была там – стояла в сторонке, наблюдая, но не участвуя, и Церера ощутила чувство обиды и отверженности дриады. Что-то произошло – то, что оставило Калио несчастной и отчаявшейся, но в то же время очень сильно, просто-таки невероятно сильно ее разозлило.
Пение резко оборвалось. Все изменилось. Кормящиеся насторожились, почуяв незваного гостя – пытаясь понять, кто бы это мог быть; Калио тоже, силясь обнаружить чье-то невидимое, едва ощутимое присутствие, а ребенок уже умирал. Церера попыталась разглядеть лица, но не смогла. Смерть младенца означала также и конец свету, но перед тем, как погрузиться в кромешную тьму, она уловила разницу настроения – ярость, ненависть.
Эти существа были мстительны. И они приближались.
– Церера! Церера, проснись!
– Она не двигается.
– Тем не менее дышит. Хоть что-то…
– Я же вас предупреждал, что доза чересчур велика! Она ведь еще совсем дитя.
– Нет, она не просто дитя. Церера! Церера!
Церера сидела на толстом древесном суку. Рядом с ней пристроилась ночная цапля, а по траве и кустам внизу кралась Калио, придерживаясь самых глубоких теней. Церера могла различить вмятину в черепе дриады, отмеченную открытой раной, все еще влажной от сока. Калио остановилась под деревом и посмотрела вверх, но ее взгляд остановился на цапле, а не на Церере.
«Ага: я вижу тебя, но ты не видишь меня! Твоя интуиция сильна, но все же недостаточно сильна, чтобы сделать видимым то, что невидимо – по крайней мере, сейчас».
Цапля взмыла в воздух.
«Очень мудро. Она убила бы тебя, подвернись ей такая возможность. Убила бы тебя, чтобы посмотреть, как ты умираешь, а потом питалась бы тобой, пока твоя жизнь утекала прочь, – точно так же, как те другие поступили с ребенком, а еще со старым оленем, – потому что это ведь было их рук дело, разве не так?»
Калио тряхнула головой, словно чтобы избавиться от неприятного шума в ушах, и двинулась дальше.
«Только они ведь не такие, как ты, – не так ли, Калио? Вот почему они отвергли тебя. Вот почему ты такая озлобленная… Они – другие, они выше тебя, и они решили напомнить тебе об этом. Хотя на самом-то деле они ничем не лучше тебя – может, и не такие, как ты, но ничуть не лучше».
«Нет – они намного, намного хуже».
– Церера! – Это был Лесник. – Церера, ну вернись же к нам наконец!
«Еще секундочку… Мне здесь нравится».
Какой-то лабиринт, он же библиотека. Хитросплетение книг, историй уже рассказанных и лишь ожидающих, чтобы их рассказали. Огромные стеллажи с ними, уходящие во мрак, и к ним всегда добавляются новые, потому что жизнь каждого человека состоит из историй, накладывающихся друг на друга, переплетающихся между собой. Мы ведь не просто существа из плоти и крови, равно как и книга – это не просто чернила, бумага и картон. Мы – персонажи сказок и небылиц. Мы существуем как повествования. Именно так мы и понимаем мир, и именно так нас и следует понимать.
По этому лабиринту – не какой-то там путанице проходов и переходов, где до цели можно добраться разными путями, ведь к сердцу настоящего лабиринта всегда ведет лишь один-единственный верный путь – бесшумно продвигался призрак. У него больше не было формы или чего-то постоянного, и все же он продолжал существовать. Он был столь же реален, как и этот лабиринт, который был отражением его разума, а книги в нем были воплощением его воспоминаний.
Вы можете уничтожить книгу. Можете сжечь ее, можете разорвать в клочки и пустить их по ветру, можете вымачивать ее в воде, пока она не превратится в кашицу, а чернила не сделают воду черной, но вам не под силу уничтожить содержание книги или идею книги – пока есть те, кому не все равно, пока есть те, кто помнит…
Пока есть те, кто читает.
И вы не сможете уничтожить истории, если только не уничтожите всех людей до единого – хотя некоторые уже пытались.