Джон Коннолли – Страна потерянных вещей (страница 32)

Так что Церера была только рада оставить те годы позади – и страшные истории тоже, – редко оглядываясь на них с чувством хоть какой-либо теплоты. Теперь, вновь вернувшись к пубертатному периоду, она вспомнила не только о его трудностях, но и о его лучших сторонах: чистоте и неистовстве тех чувств, их бескомпромиссности, силе возникавших из них дружеских отношений; или об удовольствии обладать телом, которое не омрачено взрослой жизнью: без воспаленных суставов, без нежелательных жировых отложений и – о милость из милостей! – без плоскостопия или повреждений тазового дна в результате родов. Даже поступь ее стала более легкой – неудивительно, подумалось ей, ведь и весила она теперь значительно меньше, чем раньше.

Но тогда как тело Цереры обновилось, вновь неизведанное, ее разум сохранил отголоски злосчастий взрослой жизни: предательство любовников, и не в последнюю очередь отца Фебы – этого инфантильного, никчемного человека; горе после кончины отца, вид его гроба, опускаемого в землю, и стук комьев земли о его крышку; необходимость наблюдать за тем, как ее мать с возрастом все больше слабеет, и страх перед тем, что неизбежно ждет впереди – еще одни похороны и еще одна могила; и Феба – ее сущность, извлеченная из тела и перенесенная куда-то вне досягаемости для всех. Это было бремя зрелости, и оно сделало Цереру той, кем она являлась сейчас. Следовало быть очень осторожной, чтобы не позволить Церере-подростку вычеркнуть их из памяти, даже временно, и тем самым позволить властвовать ее более молодому «я». У нее было то, о чем некоторые могли бы только мечтать – старая голова на молодых плечах, мудрость и опыт зрелости в сочетании с силой и жизнелюбием юности, – но только вот сочетание это не было устойчивым. Напряжение между этими двумя сторонами было слишком уж велико. Та или другая в итоге должна была победить, и борьба между ними становилась уже утомительной.

Церера выбралась из корыта и вытерлась. Ее нижнее белье больше не соответствовало своему назначению, поскольку было рассчитано на зрелую женщину, но она все равно сохранила его, убрав в мешочек, который дал ей Лесник, и теперь наконец постирала в корыте лифчик и трусики и повесила их сушиться у огня – перспектива таскать с собой грязное белье нравилась ей не больше, чем носить его. Перебрав вещи погибших женщин, Церера выбрала две рубахи, которые с некоторыми незначительными подгонками вроде могли ей подойти, а также две пары замечательных мужских бриджей для верховой езды, вероятно, некогда принадлежавших отсутствующему отцу пропавшего ребенка, и тяжелую куртку из воловьей кожи. Штанины бриджей тоже пришлось закатать, а в петли для ремня продеть подвернувшийся под руку шнурок, но она решила, что результат ее вполне устраивает. В нише у кровати лежал костяной гребень, в зубьях которого застряли пряди темных волос. Церера не стала снимать их, а оставила на месте, распутывая свои локоны. Из зеркала на нее смотрело ее молодое «я» – эта знакомая незнакомка.

– Свет мой зеркальце, скажи, – произнесла она вслух, – кто на свете всех прекрасней?

«Только не ты в шестнадцать, – решила Церера. – Тебя не помешало бы немного подкормить, и улыбаешься ты не так часто, как могла бы. А еще ты неуклюжая и застенчивая, потому что никто до сих пор не сообщил тебе, что от смущения вообще-то никто пока еще не помер. А если б и сообщил, ты бы все равно не поверила».

Она отложила гребень, пряди ее собственных волос на котором теперь плотно перепутались с прядями другой женщины, собрала свои вещи и отправилась на поиски Лесника. Тот был во дворе, рассыпал зерно для кур, но остановился, когда Церера подошла к нему.

– Ты пахнешь… чистотой, – закончил он после паузы, хотя она могла сказать, что Лесник пытался подобрать какое-то другое слово, настолько неуверенно это прозвучало.

– Вам тоже стоит как-нибудь попробовать, – сказала ему Церера. – От вас пахнет лошадью, жиром и по́том с легким душком тушеной капусты для разнообразия.

Лесник нахмурился, уткнулся носом себе в подмышку – и нахмурился еще сильнее.

– Да не пахнет от меня… – начал было он, прежде чем заметил выражение лица Цереры.

– Купились! – радостно воскликнула она. – Хотя вы и вправду потный, даже после вчерашнего умывания.

Приподняв левый рукав, Церера показала ему свежую примочку.

– По-моему, я все правильно сделала. Стало заметно лучше, да и опухоль спала.

Оглядев повязку, Лесник не нашел в ней никаких изъянов. Церера опустила рукав, захватив его в ладонь, и принялась собирать полевые цветы в саду возле хижины.

– Где вы их похоронили? – спросила она.

Лесник указал на могилу, которую он вырыл рядом с конюшней. Церера подошла к ней, положила цветы на свежую землю и выпрямилась, склонив голову. Она была не слишком-то религиозна – во всяком случае, не в том смысле, что часто бывала в церкви, – но верила в возможность существования во Вселенной некоей силы или сознания, более великого и могущественного, чем человечество. Церера могла бы даже сказать, что верит в мир, существующий за пределами ее собственного, а жизнь после смерти – это…

Она подняла голову. Лесник стоял на почтительном расстоянии от нее, предоставив одной женщине общаться с душами двух других.

– Я мертва? – спросила его Церера. – Так вот что здесь происходит? Я ударилась головой, когда проскакивала в тот портал, и истекла кровью, прежде чем кто-то успел до меня добраться?

– Что-то не похожа ты на мертвеца, – ответил Лесник. – Ты ведь по-прежнему чувствуешь боль, жар, холод, верно?

– Да, я по-прежнему все это чувствую.

– Ладно, тогда…

Она уловила намек на улыбку, пока он наблюдал за тем, как в голове у нее натужно проворачиваются шестеренки. Церера вернула свое внимание к могиле. Цветы придали сырой земле немного цвета, но скоро они тоже завянут.

– Вы назвали это место Иноземьем… – произнесла она.

– Некоторые и вправду так его называют, хотя вообще-то у него много названий.

– Ничуть в этом не сомневаюсь.

«По-моему, у меня тоже есть для него название. Это Лимб – пустое пространство между раем и адом, между бытием и небытием».

XXV

BEORG (староангл.)

Курган или место захоронения

Из зарослей высокой травы дриада Калио наблюдала, как девушка пересекает двор перед хижиной, чтобы присоединиться к Леснику возле конюшни, где одинокий холмик отмечал яму, в которой похоронили двух женщин. Калио пряталась неподалеку, пока Лесник копал могилу, прежде чем отнести туда то, что осталось от мертвых, и предать их останки земле. Каждую он завернул в мешковину, найденную в конюшне, и сквозь нее проступала их кровь – тень на тени в лунном свете. Калио не думала, что эти женщины особо много весили, особенно после того, как над ними потрудились свиньи, – Леснику пришлось силой отбивать у них то немногое, что от тех осталось. Уложив женщин в яму, одну рядом с другой, он засыпал их слоем земли, а после добавил еще и камней, чтобы помешать любому зверю выкопать их кости, и только потом окончательно засыпал могилу.

Калио была рада, что госпожа Блайт мертва, а вместе с ней мертва и ее дочь. Старуха была настоящим кладезем древних знаний и обучала им своих отпрысков. Вот почему Лесник отправился к ней в надежде вылечить девушку, как и подозревала Калио, но опоздал. Теперь оставалась лишь жалкая горстка обладателей подобных знаний, способных исцелить Цереру, и с ними тоже скоро разберутся. Пытаясь помочь девушке, Лесник доведет кого надо до их дверей, тем самым невольно поспособствовав окончанию правления людей и восстановлению более достойного мироустройства, в котором Калио благодаря ее усилиям займет почетное и спокойное место. И после этого уже не будет так одинока.

Калио не нравился Лесник. Он был слишком уж толковым и расторопным, особенно для мужчины; и он был стар – намного старше, чем выглядел, и все же никак не хотел умирать. Ходили туманные слухи, что его нельзя убить, если только не остановить само время, но Калио знала тех, кто был готов проверить эту теорию. Невзирая на свое долголетие, Лесник все-таки нуждался в сне, а любое живое существо, которому периодически требуется отдых, нельзя назвать совершенно неуязвимым.

Калио пока что оставила Лесника и его спутницу, зная, что позже сможет снова напасть на их след. По пути они держались низин. Ущерб, причиненный этой девицей, нельзя было полностью устранить, и способность Калио скрывать свою наружность отныне была навсегда нарушена. Она по-прежнему могла сливаться со своим окружением, но только совсем ненадолго, и эти усилия истощали ее. Приходилось использовать этот дар лишь в случае крайней необходимости, чтобы поберечь силы.

Так что Калио кралась, перебегая с места на место, милю за милей, пока не приблизилась к одинокому кургану на невозделанном поле, по бокам от которого высились вековые каменные столбы. Она обходила курган, пока не заметила крошечную брешь за самым большим из них – дыру едва ли с ее кулак размером. Прижавшись к ней губами, Калио принялась тихонько напевать.

И из самой глубины кургана чей-то голос пропел ей в ответ.

XXVI

FEORM (староангл.)

Провизия и прочие припасы для путешествия

Лесник позаботился о том, чтобы перед отъездом корову еще раз подоили, а корма в загонах для кур и свиней хватило, по крайней мере, до завтрашнего дня. Он знал несколько крестьянских хозяйств, расположенных неподалеку, хозяева которых наверняка захотят добавить оставшихся без присмотра животных к своему поголовью. Это было лучшее, что можно было для тех сделать.