Джон Коннолли – Страна потерянных вещей. Книга 2 (страница 50)

– Мы обязательно поговорим об этом с Лесником, – пообещала Церера. – Но мне нужно еще немного полежать. Иначе я окончательно расклеюсь. Тебе будет спокойней спать здесь, со мной?

Ими кивнула. Кровать была достаточно большой, чтобы, немного потеснившись, они обе поместились на ней, тем более что Ими была довольно худенькой. Она свернулась калачиком под боком у Цереры, положив ей голову на грудь, и вскоре заснула. Церера не спала, хотя и не из-за того, что Ими сказала про Баако, каким бы тревожным это ни было. Она хотела насладиться ощущением прижавшейся к ней девочки, потому что это напоминало ей о Фебе и о том, что той тоже нравилось делить с ней постель – засыпать, прижавшись головой к Церере и убаюканной стуком ее сердца, который был знаком ей еще по материнской утробе.

Так что Церера вообразила себе, что это Феба, которая опять с ней, и стала тихонько напевать спящей девочке мотив собственного сочинения – бессловесную песню о любви и потере, и для Цереры ее собственный голос звучал нежней и выше, чем она помнила. Петь она никогда особо не умела и музыкальным слухом тоже не отличалась, но сейчас словно вдруг обрела и голос, и слух. Как будто фейри со своими волшебными чарами и тут успели приложить руку.

Ее коротенький меч по-прежнему лежал рядом с кроватью. Она подумала, не стоит ли вернуть его в ножны, как велел ей Лесник («Вытаскивай меч из ножен, – как-то посоветовал он ей, – только если ты собираешься им воспользоваться; в противном случае убирай клинок с глаз долой»), но перед ней вдруг возник образ Баако, с пустыми глазами стоящего в своей комнате, берущего не той рукой предметы, которые должны быть ему хорошо знакомы, и рассматривающего их заново.

«Он какой-то не такой… Он не Баако».

Церера оставила клинок обнаженным и попыталась заснуть.

XLIII

CRFT (староангл.)

Умение, мастерство

Церера вдруг увидела саму себя в постели и лежащую рядом Ими. Она располагалась отдельно от своей собственной дремлющей внешней оболочки, так что была одновременно и наблюдателем, и объектом наблюдения, и шла сквозь свои сны как отстраненный зритель.

Или не сны, потому что ее видения были слишком уж реальны для этого. Церера вновь оказалась в том же состоянии, что и во время операции по удалению яда Калио, – витала по воле каких-то неведомых волн, подмечала, делала открытия. Она мельком увидела Баако где-то глубоко под землей, а рядом с ним Калио и еще нескольких фейри, но их внимание, даже внимание Баако, было сосредоточено на фигуре, которую Церера все никак не могла разглядеть, поскольку та была скрыта туманом, от которого даже во сне по коже побежали мурашки, пресеклось дыхание и посинели губы. Все фейри преклонили перед этой фигурой колени. Баако, замешкавшись последовать их примеру, получил оплеуху, от которой у него подкосились ноги.

Но Баако не мог находиться под землей, потому что он был здесь, в деревне!

Калио в этом видении нахмурилась. Ее проницательные глаза обшаривали тени, и Церере показалось, будто она увидела, как губы дриады прошептали ее имя.

XLIV

HAMFARU (староангл.)

Напасть на врага в его собственном доме

Церера уже и забыла, каково это – делить постель с ребенком! Ими металась, вертелась и билась, выбрасывая наугад кулаки и ноги, которые били Цереру по лицу и телу. Это было больше похоже на боксерский ринг, чем на постель. Недавнее стремление к подобной близости почти рассмешило бы Цереру, не будь она такой вымотанной. В конце концов она отказалась от надежды хоть как-то отдохнуть, оставаясь рядом с Ими, и схватила подушку, чтобы попытаться с максимальными удобствами устроиться на полу – другими словами, без особых удобств, но так, чтобы в сочетании с усталостью это позволило ей наконец задремать.

То, что разбудило ее, не было шумом, потому что никакого шума не было, и это не было стимулом для каких-либо иных органов чувств или же чем-то, что она смогла бы назвать. Но стоило только открыть глаза, как стало ясно, что опасность совсем близко. Церера устроилась между кроватью и ближайшей стеной, ногами к двери. Проснувшись, она лежала лицом к кровати, с головы до ног укрытая одеялом, защищающим от холода, так что даже вблизи ее можно было принять просто за кучу тряпья.

Прямо за кроватью, высоко в стене, маячило окошко, едва достигавшее восемнадцати дюймов в длину и фута в ширину. Но, несмотря на узость проема, сквозь него протискивался какой-то человек. Две руки ухватились за раму, а за ними последовали голова и плечи. Церере казалось невероятным, что он сможет пролезть в такую щель, ничего себе не сломав и не вывихнув, но она не услышала ни хруста, ни каких-либо стонов от усилий или неудобства. Скорей это было похоже на то, будто тело у него было либо бескостным, как у червя, либо же те кости, которыми он обладал, были мягкими и гибкими, как у некоторых рыб. Оконная рама в какой-то момент сдавила его, но как только он освободился от нее, его тело вновь расширилось. Теперь был виден его обнаженный торс, свисающий к полу, тогда как мышцы у него продолжали надуваться и сокращаться, медленно втягивая остальную часть его тела в комнату. От пупка и ниже он был абсолютно гладким, так что только лицо и верхняя часть туловища давали хоть какой-то намек на его пол.

Но незваный гость не упал, даже когда сила тяготения явно должна была возобладать над его весом. Вместо этого тело словно прилипло к стене, так что он прильнул, опустив голову, к сухой раскрашенной глиняной обмазке. Его взгляд метнулся к кровати, но к тому времени Церера уже узнала его, узнала с того самого момента, как только увидела эти длинные пальцы, вцепившиеся в оконную раму, – Баако, да не Баако. Глаза у него были зеленовато-черными, как поверхность заросшего тиной пруда, и переместились с передней части лица на бока головы. Рот растянулся так, что уголки губ наполовину заехали на щеки, а зубы, обнажившиеся в этой ухмылке, оказались длинными и желтыми, и десны настолько отслоились от зубов, что показались корни. Пришелец не выказал никакого удивления, застав в постели одну только Ими. Во всяком случае, эта ужасная ухмылка стала еще шире, и его внимание сосредоточилось исключительно на девчушке, когда он бесшумно соскользнул на пол, прежде чем встать рядом с ней, растопырив пальцы правой руки – из которых на глазах у Цереры уже выдвинулись длинные ногти, готовые хватать и пронзать.

В этот момент она сбросила с себя одеяло, держа меч наготове в правой руке. Баако, или же существо, принявшее его облик, приостановило атаку и впервые издало звук, похожий на предостерегающее и негодующее змеиное шипение, которому вторил другой свист, когда меч Цереры метнулся в воздухе всего в нескольких дюймах над лицом Ими и отсек эти длинные пальцы-стилеты по костяшкам. Шипение Баако перешло в испуганный вой, разбудив Ими, которая немедленно отползла от него, свалившись с кровати и бухнувшись на пол рядом с Церерой.

С изуродованной конечности Баако капала иссиня-черная кровь, а обрубки пальцев на ней пузырились и дымились. Он попытался резануть Цереру когтями неповрежденной левой руки, но это был не более чем защитный ход, предназначенный для того, чтобы удержать ее и ее сталь на расстоянии, – Баако уже пятился, ища пути к отступлению. Его левая рука становилась все длиннее и длиннее, увеличившись вдвое по сравнению с прежней длиной, когда он потянулся к оконной раме, чтобы ухватиться за нее, но Церера запрыгнула на кровать и хрястнула мечом по этой руке, отрубив ее чуть ниже локтя. Баако снова взвыл, когда в дверь спальни забарабанили чьи-то кулаки; хоть и дважды раненый, он по-прежнему был опасен. Смирившись с тем, что отступление уже невозможно, он решил, что если ему и суждено умереть, то не в одиночестве. Лже-Баако прыгнул, разинув рот и готовый зубами прогрызть себе путь сквозь лицо Цереры. Он был быстр – так быстр, что в мгновение ока его челюсти оказались всего в дюйме от носа Цереры, а его влажное дыхание коснулось ее кожи.

Но это было и все, чего ему удалось достичь, и вдох его при этом оказался последним. Меч Цереры погрузился по самую рукоять, пронзив ему сердце. Когда он испустил дух, все признаки Баако отпали, как сброшенная змеей кожа, обнажив фейри под ними. Напоследок в этих хищных глазах на миг вспыхнул бледный огонек. Сначала Церере показалось, что она видит в них собственное отражение, но возникшее перед ней лицо, хотя и женское, не было ее собственным. Оно было старше, умней, смертоносней – еще одна призрачная сила, на миг вселившаяся в обреченного фейри, чтобы глянуть на его убийцу. А затем, столь же быстро, как и появилось, лицо исчезло, а вместе с ним ушли и остатки жизни фейри. Церера ослабила хватку на рукояти меча, и враг рухнул на простыни, уронив голову на подушку.

Дверь спальни с треском распахнулась внутрь, и Лесник влетел в комнату вслед за ней, сопровождаемый Табаси и его сгрудившимся позади воинами. Ими бросилась к своему отцу, который поручил ее заботам двух своих людей, все еще опасаясь существа на кровати.

– Всё в порядке, – объявил Лесник. – Он мертв.

А потом обратил свое внимание на Цереру.

– Я тоже в порядке, – сказала она ему.

Но глаза ее были устремлены не на Лесника, а на мертвого фейри. Она все-таки сделала это.