Джон Коннолли – Страна потерянных вещей. Книга 2 (страница 37)
И Церера ступила из вечерних сумерек, угодив прямо в кошмарный сон.
XXХ
DROXY (котсуолдск.)
Гнилое дерево
А тем временем на мосту дриада Калио общалась с гарпиями, своими сестрами по духу. Над головой у нее покачивался один из трупов, подвешенных к аркам по приказу лорда Балвейна. Калио протянула руку, чтобы нежно провести пальцами по волосам мертвой гарпии. Первые лучи лунного света упали на светлые пряди, и их сияние на миг оживило безжизненное лицо.
– Человек сделал это с тобой, – произнесла Калио, обращаясь к мертвой гарпии, словно к живому существу, – потому что ты не подчинилась его воле.
Седовласая гарпия, самая старшая из Выводка, вцепилась в сетку моста прямо перед Калио. Теперь их осталось совсем мало, и они были настолько слабы и истощены, что их тела больше не были способны даже производить яйцеклетки, которые гарантировали бы выживание их вида. Гарпии размножались партеногенетически – то есть без необходимости оплодотворения яйцеклеток самцом, – но для этого требовалось, чтобы они оставались в добром здравии. Балвейн, не имея возможности напасть на них в их пещерах и исчерпав эффективность гарпунов, решил уморить их голодом, в результате чего этот вид теперь находился под угрозой полного исчезновения.
Гарпия признала кровное родство с Калио, но только лишь по старой расовой памяти, поскольку уже много поколений Выводка успело сменить друг друга с тех пор, как дриада в последний раз бывала в этом ущелье. Гарпия тенью следовала за Калио, пока та переходила его по мосту – точно так же, как всего пару часов назад следовала за Церерой, хотя и не в надежде найти какую-нибудь прореху в сетке, которая позволила бы ей напасть. Калио привлекла ее внимание песней, которую в тот момент напевала. Этот напев – из тех времен, когда мир был стар, а люди молоды, – тоже пробудил древнюю память Выводка. Его не слышали здесь уже целую вечность – с тех самых пор, как те, кто некогда исполнял его, бежали перед лицом человеческой расы.
– Сколько вас? – спросила гарпия.
– Мы – это все, кто есть до сих пор и кто был до них, – ответила Калио.
Если б Церера присутствовала при этом разговоре, то даже она наверняка ощутила бы жалость к дриаде – настолько безутешно прозвучал голос Калио и настолько опустошенным было выражение ее лица.
– Я слышу это по твоему голосу, – сказала гарпия. – Они внутри тебя – словно хор или эхо.
– Когда кто-то из них умирал, ее сущность переходила к нам, – объяснила Калио. – Мы храним память о них внутри себя. Так что мы и все сразу, и при этом все поодиночке. Когда мы уйдем, дриад больше не станет.
– Как они умерли?
– Болезни… Увядание… Некоторых, как мы сами видели, выследили и сожгли. Об остальных мы ничего не можем сказать, поскольку не были свидетелями их конца.
– Ты жаждешь мести, – заключила гарпия.
– Именно так. Те, Кто Вернулся, помогут нам, а потом укроют нас.
– Мы тоже хотим отомстить.
– И что же вам мешает? – спросила Калио.
– Мы привязаны к этому месту.
– Так отвяжитесь от него! Все, что вас удерживает, – это ваш собственный страх.
– Мы думали, что все нас бросили, забыли о нас…
– Не бросили и не забыли, – заверила ее Калио. – Просто время было неподходящее.
– И что же изменилось, что теперь оно подходящее?
– Чужестранка, которая пересекла ущелье прямо перед нами, – та, что путешествует с Лесником. Она – часть ответа на твой вопрос.
– Ребенок, – пренебрежительно бросила гарпия.
– Однажды ребенок уже изменил этот мир.
Гарпия указала на труп.
– И разве нам от этого лучше?
– Дело было не доделано. Плохое правление сменилось полным отсутствием правления. Это следует исправить. Эта чужестранка – ключ ко всему. Она необходима, в ней нуждаются.
– Кто?
– Скрюченный Человек.
Заслышав это имя, гарпия неодобрительно зашипела. Как и все живые существа, гарпии тоже пострадали от рук Скрюченного Человека. Выводок не воспринял известие о его кончине с большим сожалением.
– Он же ушел, – сказала гарпия. – Умер.
– Нет, – отозвалась Калио, – не совсем.
XXXI
CHAFFER (среднеангл.)
Торговаться, обсуждать условия сделки
Даже при перекошенной двери, пропускающей понемногу усиливающийся лунный свет, внутри хижины стояла полутьма, которая сгущалась в углах и под потолком до полной черноты. Впрочем, здесь было бы сумрачно даже без вмешательства природы – настолько крошечными были окошки, а угасание дня лишь усиливало общую атмосферу упадка. Церера заметила кровать, затянутую паутиной, давно заброшенный камин, письменный стол и стул, причем последний лежал на боку со сломанной спинкой.
В центре комнаты стояли два огромных стола, заляпанных застарелой кровью, которая с годами выцвела до тускло-коричневого цвета. В деревянную столешницу каждого было вделано острое лезвие, похожее на нож гильотины. Рядом со столами стояла стойка с ножами и какими-то хирургическими инструментами, еще больше которых было разбросано по полу, тоже потемневшему от ржавчины и крови, а также множество флаконов, колб и пробирок, покрытых налетом пыли. С потолка свисала система канатов и шкивов, тогда как полки были уставлены стеклянными банками и бутылками с пожелтевшим консервантом, в каждой из которых плавали различные части тела: в одном сосуде уши, в другом глазные яблоки… В третьем – единственное неподвижное сердце.
А на стенах были укреплены головы детей и животных – жертв Охотницы, которая некогда называла этот склеп своим домом. И хотя их глаза были сделаны из стекла, Церере все равно казалось, что они хранят какую-то память об их последних мгновениях, полные страха перед всем, что было, и тем, что только могло быть.
– Помоги… Мне… – снова позвал голос. – Пожалуйста!
Доносился он со стены над камином. К Церере обращалась одна из голов, приделанная к своей доске отдельно от остальных. Церера пересекла комнату и встала под ней. Это была голова не ребенка и не животного, а взрослой женщины с длинными черными, белыми и серебристыми волосами; и ее глаза были не стеклянными копиями, а ее собственными. Голова была аккуратно отделена от тела у основания шеи, и обнажившаяся плоть красновато поблескивала.
– Чего вы от меня хотите? – спросила Церера.
– Воды… Дай мне воды…
Церера заметила у камина наполовину наполненное ведро. Окунув в него палец, она попробовала каплю его содержимого и обнаружила, что вода довольно противная на вкус, но не совсем уж застоявшаяся. Церера встала на то, что осталось от стула, поднесла к губам женщины ковшик и наклонила его. Женщина жадно проглотила воду – только лишь для того, чтобы та вылилась из перерезанного конца ее пищевода, но и этого оказалось достаточно, чтобы смочить пересохший рот и сделать ее речь более внятной.
– Вы Охотница, насколько я понимаю? – спросила Церера, спускаясь со стула на пол.
– Я была Охотницей, – ответила женщина. – Теперь я ничто – точно так же, как и ты.
«Она услышала меня, – подумала Церера. – Она уловила мои мысли. Надо быть с ней поосторожней».
– Не стоит вести себя так невежливо – по крайней мере, не после того, как я дала вам воды.
– И чего тебе это стоило? – возразила Охотница. – Минутку твоего времени. Но ты права: то, что я сказала, могло обидеть тебя, и я сожалею об этом.
– Кто это с вами такое сделал?
– А сама-то как думаешь? Те твари в лесу: и мои дети, и их собственные. – Ее взгляд метнулся влево, где на каменной каминной полке стоял флакон с каким-то прозрачным бальзамом. – Какими же умными они оказались, и какими жестокими… Они отделили мне голову от тела – это мне-то, подарившей им жизнь, в которой они могли стать всем лучшим, что есть и в человеке, и в животном! – и нанесли на рану бальзам, который и поддерживает во мне жизнь. Некое проклятье выпало мне, поскольку этот флакон никогда не пустеет, и поэтому я не могу умереть, только если они сами мне этого не позволят. А они, – добавила голова, – мне этого не позволяют.
– Если они и жестоки, – возразила Церера, – то научились этому от вас.
– Может, ты и права. В конце концов, если кто-то создает монстров, то не стоит удивляться, если они ведут себя именно так. Но я никогда не была настолько зла к ним, как они ко мне, и это слабое оправдание такому их поведению. Их страдания были недолгими, и, когда я убивала, это было делом одного мгновения. Но меня они травят уже целую вечность, и конца этому не видать. Если, конечно, ты не решишь мне помочь.
– А зачем мне это делать?
Охотница улыбнулась.
– Потому что, как и любой хороший охотник, я давным-давно уже научилась сливаться со своими охотничьими угодьями воедино – чуять, слышать и ощущать изменения в них. Фундамент этого дома глубокий и старый. Скобы, удерживающие мою голову на месте, утоплены в его стенах, а эти стены сидят глубоко в земле. Я знаю то, чего не знают другие, и я слышала, как произносили твое имя: Церера. Разве это не так?
Церера не стала этого отрицать.
– Кто произносил мое имя? – спросила она. – Тот, кто привел меня сюда?
– Ага, – оживилась Охотница, – выходит, у меня есть информация, которая тебе нужна, но вот что ты можешь предложить взамен?
– Я не собираюсь с вами торговаться, – сказала Церера. – Вам нельзя доверять.
– Но ты ведь хочешь вернуться домой? Хочешь снова увидеть свою дочь? Да-да, и про нее я тоже знаю. Чем дольше ты остаешься здесь, тем быстрей она угасает. У нее нет твоего голоса, чтобы читать ей вслух, говорить, что она любима, умолять ее вернуться к тебе. Она считает себя нежеланной – обузой, от которой ты предпочла бы избавиться.