Джон Коннолли – Неупокоенные (страница 18)

Она опустилась возле дочери на колени, не на шутку обеспокоенная тем, что сейчас слышала.

— Потому что они настоящие, — ответила Дженна. Она посмотрела на мать, по-детски округлив глаза, после чего как бы исправилась: — Вернее, я думаю, что они настоящие. Как бы тебе объяснить. Ну, скажем, ты вот видишь перед собой туман, и от него все такое размытое, но ты не видишь, что именно его таким размытым делает. Так и я тогда после парковки вроде как задремала и они мне как будто приснились, но я не спала, потому что в то самое время, как их видела, я их срисовывала. Все равно как если б я проснулась, а они по-прежнему были у меня на уме и оставалось их только перенести на бумагу. И вот я глянула в окно, а они и вправду там стоят, только… — Девочка осеклась.

— Только что? Скажи мне, Дженна.

Девочка посмотрела с некоторой растерянностью.

— Только их можно было видеть, если на них прямо не смотреть. Мам, ты, наверное, думаешь, я чепуху говорю, но они оба там разом и были и как бы не были. — Она взяла рисунок из рук матери. — По-моему, здорово получилось.

— Они были… здесь? Да, Дженна?

Та кивнула:

— Вон там, снаружи. А ты что думала?

Ребекка поднесла руку ко рту. Ей было дурно. Дженна, поднявшись, обняла мать и чмокнула в щеку.

— Да ты не волнуйся, мамулькин. Наверное, просто что-то такое нашло. Глюк какой-нибудь. И, между прочим, я нисколечко не боялась. Они ничего плохого нам не желают.

— Откуда ты знаешь?

— Да так, просто знаю. Я их как бы слышала у себя в голове, пока спала, просыпалась и что-то там еще делала. Мы им были неинтересны.

Тут на Дженну впервые нашла задумчивость, как будто до нее только сейчас дошла вся диковатая странность ее собственных слов.

Ребекка, прежде чем заговорить, постаралась унять дрожь в голосе:

— Милая, кто они?

Вопрос почему-то показался Дженне забавным; она хихикнула.

— Вот это самое прикольное. Точнее, странное. Я проснулась, зная, кто они, как иногда бывает, когда хочешь нарисовать картину и уже сразу знаешь ей название, одновременно. Даже и не знаю, откуда что взялось. Делала этот вот первый рисунок, и пока еще только касалась карандашом бумаги, уже знала, что это за фигуры.

Держа на отлете лист, она оглядывала его, любуясь и вместе с тем чуточку тревожась за свое творение.

— Это Полые Люди, — сказала она.

Глава 7

На завтрак у меня была свежая клубника с кофе. В CD-плеере за едой играл «Дельгадос». Уолтер, надурачившись в саду, облегчился под кустом и по возвращении лег спать в свою корзину.

Закончив трапезу, на кухонном столе я расстелил список бывших знакомых Дэниела Клэя и внизу подписал: «Элдрич». Затем прикинул, в каком примерно порядке мне к ним подступаться; решил, что начну с местных, но тех, кто живет дальше всего от города. В ходе обзвона выяснилось, что первых троих из списка можно вычеркивать: один переехал, второй перешел в мир иной, третий — бывший завкафедрой Клэя, доживающий свой век в Бар-Харборе, — проникся Альцгеймером так, что, по словам его невестки, уже и собственных детей не узнавал.

В каком-то смысле мне больше повезло с четвертым, бухгалтером по имени Эдвард Хейвер. Самого его вот уж десять лет как не было на свете, но вдова его Селин сказала, что не возражает поговорить насчет Клэя, пускай даже по телефону, особенно когда я объяснил, что меня для этой цели наняла дочь самого Клэя. Мне она сказала, что «Дэн» ей всегда нравился: такой добрый, такой приятный в компании. Вместе с мужем они ходили на похороны его жены, когда Ребекка была всего четырех или пяти лет от роду. Жена у Клэя умерла от рака. Затем, через два десятка лет, та же болезнь скосила супруга Селин, и на похороны пришел уже Дэниел Клэй. Селин призналась, что какое-то время даже льстила себе надеждой, что у них с Дэном заладится (вкусы у них во многом совпадали, нравилась ей и Ребекка), но тот, видно, уже привык жить бобылем.

— И вот он исчез, — подытожила она.

Я хотел было подтолкнуть Селин к обстоятельствам насчет его исчезновения, но в конечном итоге делать этого не пришлось.

— Мне известно, что рассказывали о нем люди, — сказала она, — но это был не Дэн; во всяком случае, не тот Дэн, которого я знала. Вверенных ему детей он опекал, может даже излишне. Это было видно по его лицу, когда он о них заговаривал.

— Он разговаривал с вами о своих пациентах?

— Имен он никогда не упоминал, но иногда рассказывал о том, через что тому или иному ребенку доводилось пройти: побои, запущенность, ну и, сами понимаете, всякое другое. Ясно было, что он насчет этого глубоко переживает. Сам он страданий ребенка буквально не мог выносить. Иногда это, видимо, и приводило его в состояние конфликта с людьми.

— Какими именно?

— С другими профессионалами, докторами, с которыми он не всегда сходился во взглядах. Был среди них один по имени… Боже мой, как же его звали?.. Вот совсем недавно я видела его имя… а, Кристиан! Точно, доктор Роберт Кристиан из «Мидлейк центр». Они с Дэном постоянно дискутировали, полемизировали в своих статьях и на конференциях. Область у них была, сами понимаете, довольно компактная, и поэтому они постоянно друг на друга наталкивались и спорили о том, как лучше работать с поступающими к ним детьми.

— У вас, похоже, очень хорошая память на события достаточно отдаленного прошлого, миссис Хейвер.

Я пытался показать, что не сомневаюсь в ее словах и не испытываю каких-либо подозрений, хотя немного было и то и другое.

— Я в Дэне души не чаяла, а за годы мы оставили в жизни друг друга заметный след. — Я, можно сказать, глазами видел ее исполненную светлой печали улыбку. — Из себя он выходил исключительно редко, но мне все еще помнится, каким становилось его лицо, когда речь заходила о Роберте Кристиане. В каком-то смысле они меж собой конкурировали. Дэн и доктор Кристиан — оба занимались оценкой заявлений о жестоком обращении с детьми, но подходы их очень разнились. Похоже, Дэн был чуть менее осторожен, нежели доктор Кристиан, только и всего. Он склонен был верить ребенку с самого начала, основываясь на своем исконном долге уберечь детей от вреда. Меня это в нем восхищало. В нем была эдакая воинствующая, если хотите, струнка; такой пристрастности нынче уж и не встретить. А вот доктор Кристиан усматривал свое предназначение в ином. Дэн считал Роберта Кристиана в некотором роде скептиком и ставил ему на вид, что он подменяет объективность недоверием. А затем случилась беда. Дэн выдал оценку, оказавшуюся в итоге неверной; погиб человек… я думаю, вы обо всем этом уже знаете. Впоследствии к Дэну обращались за оценками уже не так часто, а может, и вовсе перестали.

— Вы помните имя человека, который погиб?

— Фамилия, по-моему, какая-то немецкая. Кажется, Муллер? Муллер или Мюллер. Да, я почти уверена. Тому мальчику, что оказался в центре раздора, я полагаю, сейчас уже лет под двадцать. Не представляю даже, как сложилась его жизнь, учитывая то, что его заявления привели к смерти родного отца.

«Муллер» — записал я фамилию, а от нее провел стрелку к доктору Роберту Кристиану.

— Затем, понятно, пошли слухи, пересуды, — продолжала Селин.

— Слухи о жестоком обращении?

— Именно.

— Он обсуждал их с вами?

— Нет, к той поре мы уже не сказать чтобы часто контактировали. Со смертью мистера Муллера Дэниел стал менее общителен. Поймите меня правильно, завсегдатаем вечеринок он не слыл никогда, но все же посещал светские рауты, иногда заглядывал на кофе или на бокал вина. Но после того случая с Муллером все как-то сошло на нет. Что-то сделалось с его уверенностью; можно лишь догадываться, как на ней могли сказаться те заявления о жестоком обращении. Это же фактически слом.

— Вы им не верили?

— Я видела, как предан он был своей работе. И поверить не могла тем вещам, которые некоторые про него говорили. Звучит как клише, но его проблема была в том, что он чересчур опекал, брал близко к сердцу. Хотел всех защитить, оберечь, но в конце концов не сумел.

Я поблагодарил, а Селин сказала звонить ей в любое время. Прежде чем повесить трубку, она назвала кое-кого, с кем можно при желании связаться (кстати, все они были указаны в перечне Ребекки). Тем не менее разговор с ней оказался полезен, в отличие от тех двух, что последовали за ним. Вначале я позвонил адвокату Элвину Старку, который не только представлял Клэя в суде, но и водил с ним дружбу. Старк по городу был мне известен. Высокий, слащаво-маслянистый; в фаворе у него были костюмы в полоску, столь любимые старосветскими гангстерами и патентованными торговцами антиквариатом. Что касается вопросов юриспруденции, то здесь он без мзды и пальцем не шевелил; это же, похоже, распространялось и на телефонные разговоры, которые ему приходилось вести бесплатно. Именно Старк заведовал бумажной круговертью, окружавшей констатацию смерти Дэниела Клэя.

— Его больше нет, — сказал в трубку Старк после того, как его секретарь оставил меня висеть в эфире на добрую четверть часа, а затем учтиво сообщил, что личной встречи у нас, увы, не получится, но, может статься — может, — у него как-нибудь отыщется свободная минутка и тогда он втиснет меня в свой приемный график, но опять же по телефону. — Сказать больше нечего.

— У его дочери большая проблема с тем, кто так не считает. Он, похоже, не желает воспринимать тот факт, что мистера Клэя нет в живых.