Джон Коннолли – Книга потерянных вещей (страница 52)
Дэвид попробовал заговорить, но в горле так пересохло, что он не смог вымолвить ни звука. Он повторил попытку и издал какой-то лошадиный хрип. Роза медленно открыла глаза и посмотрела на него с изумлением.
— Дэвид? — сказала она.
Он никак не мог заговорить. Роза налила из графина воды в стакан, поднесла к губам мальчика и поддержала ему голову, чтобы он смог попить. Дэвид увидел, что она плачет. Несколько слезинок капнуло на его лицо, когда она убирала стакан, и Дэвид ощутил их вкус.
— Ах, Дэвид, — прошептала она. — Мы так беспокоились.
Она нежно поглаживала его по щеке. Роза все еще плакала, но было видно, что, несмотря на слезы, она счастлива.
— Роза, — сказал Дэвид.
Она наклонилась к нему.
— Да, Дэвид, что ты хочешь сказать?
Он взял ее за руку.
— Прости меня, — попросил он.
И провалился в глубокий сон.
XXXIII
ОБО ВСЕМ УТРАЧЕННОМ И ОБРЕТЕННОМ
В последующие дни отец часто рассказывал о том, как близок был Дэвид к тому, чтобы навсегда их покинуть. Как они не могли найти его после крушения, как уверились в том, что он заживо сгорел в обломках рухнувшего самолета, как отчаялись, не обнаружив ни единого следа. Как искали его по всему дому, в саду, в лесах и полях вместе с друзьями, полицейскими и даже незнакомыми людьми, неравнодушными к чужой боли. Как они искали в его комнате хоть какой-то намек на то, куда он подевался, и как наконец обнаружили полость за стеной углубленного сада. Там и лежал в земле Дэвид, который каким-то образом пролез туда через брешь в каменной кладке и оказался замурован после обвала.
Врачи говорили, что с ним случился очередной припадок, возможно, вследствие травмы из-за крушения, и он впал в кому. Дэвид погрузился в глубокий сон на много дней, пока не очнулся и не произнес имя Розы. И хотя все обстоятельства его исчезновения объяснить было невозможно — прежде всего, что он делал в саду и откуда у него на теле некоторые из шрамов, — родные просто радовались его возвращению. Он так и не услышал ни единого упрека. Лишь много позже, когда опасность миновала и он снова вернулся домой, Роза и отец, оставшись ночью вдвоем в своей спальне, завели разговор о том, как сильно этот случай изменил Дэвида. Мальчик стал спокойнее и внимательнее к окружающим, он смягчился по отношению к Розе, начал проявлять сочувствие к ее непростым попыткам найти свое место в жизни Дэвида и его отца. Теперь он был более чутким к внезапному шуму и потенциальным опасностям и заботился о тех, кто слабее его, особенно о Джорджи, своем сводном брате.
Шли годы, Дэвид рос, превращаясь из мальчика в мужчину и слишком быстро, и слишком медленно: слишком медленно для себя и слишком быстро для отца и Розы. Джорджи тоже рос, и они с Дэвидом стали близки, как родные братья, даже когда их отец и Роза пошли каждый своим путем, как иногда поступают взрослые. Они разошлись полюбовно, и ни один из них не связал себя новым браком. Дэвид поступил в университет, а его отец купил домик на берегу ручья, где мог удить рыбу после выхода на пенсию. Роза и Джорджи жили в старом большом доме, и Дэвид навещал их так часто, как получалось, один или вместе с отцом. Если позволяло время, он заходил в свою старую спальню и прислушивался к шепоту книг, но они хранили молчание. В хорошую погоду он спускался к руинам углубленного сада, кое-как отремонтированного после крушения самолета, и все же совсем не такого, как прежде. Дэвид молча смотрел на трещины в стенах, но никогда не пытался снова попасть туда. И никто не пытался.
Но со временем Дэвид обнаружил, что в одном Скрюченный Человек не солгал: в жизни Дэвида было столько же печалей, сколько радостей, столько же страданий и сожалений, сколько побед и удовлетворения. В тридцать два года Дэвид потерял отца; сердце отца остановилось, когда он с удочкой в руках сидел на берегу ручья, на солнце, так что через несколько часов после смерти его кожа была еще теплой — таким его и обнаружил случайный прохожий. Джорджи пришел на похороны в военной форме, потому что на востоке началась новая война и он стремился выполнить свой долг. Джорджи отправился в далекую страну и погиб там вместе с другими юношами, чьи мечты о почестях и славе закончились на грязном поле брани. Его останки привезли домой и похоронили на деревенском кладбище, а сверху поставили маленький каменный крест с датами жизни и смерти и надписью: «Любимому сыну и брату».
Дэвид взял в жены женщину с темными волосами и зелеными глазами. Звали ее Элисон. Они вместе продумали, какой будет их семья, и для Элисон настало время дать жизнь ребенку. Дэвид очень беспокоился о них обоих, ибо из головы у него не выходили слова Скрюченного Человека: «Все, кто тебе дорог — любимые, дети, — останутся на обочине, и твоей любви не хватит, чтобы их сохранить».
Роды были тяжелыми. Сын, которого они решили назвать Джорджи, в честь дяди, оказался слишком слаб, чтобы выжить, а Элисон, давая ему жизнь, лишилась своей собственной. Так что пророчество Скрюченного Человека сбылось. Дэвид больше не женился, и детей у него не было. Он стал писателем и написал книгу. Он назвал ее «Книгой потерянных вещей», и это та самая книга, которую вы держите в руках. Когда дети спрашивали, правду ли он написал, он отвечал им: да, правду, насколько что-то вообще может быть правдой в этом мире. Ибо все описано так, как он запомнил.
И все эти дети в определенном смысле становились его детьми.
Когда Роза состарилась и ослабела, Дэвид стал ухаживать за ней. Она умерла, оставив свой дом Дэвиду. Он мог бы продать его, ведь к тому времени дом стоил целую кучу денег, но не стал. Он поселился в нем и на первом этаже устроил себе маленький кабинет. Дэвид много лет благополучно жил в этом доме и всегда отворял звонящим в дверь детям — иногда они приходили с родителями, иногда одни, — ведь дом был очень известным, и многие мальчики и девочки хотели его увидеть. Самых хороших он водил в сад, хотя все трещины в кладке давно были заделаны, потому что Дэвид не хотел, чтобы дети заползали туда, рискуя попасть в беду. Он рассказывал им об историях и книгах, объяснял, что истории хотят быть рассказанными, а книги — прочитанными, что в книгах содержатся все необходимые сведения о жизни, о стране, про которую он написал, обо всех землях и государствах, которые они могут себе вообразить.
Одни дети понимали это, другие — нет.
Со временем Дэвид и сам стал болезненным и слабым. Он больше не мог писать, потому что память и зрение подводили его, не мог даже ходить слишком далеко, чтобы встречаться с детьми, как делал когда-то. (Об этом Скрюченный Человек тоже поведал ему, и все было именно так, словно Дэвид заглянул в зеркальные глаза женщины из подземелья.) Доктора ничего не могли поделать и только слегка облегчали ему боль. Дэвид нанял сиделку, чтобы она за ним ухаживала, его навещали друзья. Когда конец приблизился, он попросил, чтобы ему приготовили постель в большой библиотеке наверху, и каждую ночь спал, окруженный книгами, которые любил в детстве и во взрослой жизни. Еще он тихо попросил садовника выполнить одно задание, но никому об этом не рассказывать, и садовник все сделал, потому что очень любил старика.
В самые темные ночные часы Дэвид лежал без сна и прислушивался. Книги снова начали шептать, но теперь он не испытывал страха. Они говорили тихо, обращая к нему слова утешения и поддержки. Иногда они рассказывали его любимые истории, но теперь среди этих историй была и его собственная.
Однажды ночью, когда дыхание его стало совсем слабым, а свет в глазах начал меркнуть, Дэвид встал с кровати и медленно побрел к двери, остановившись по дороге, чтобы взять книгу. Это был старый альбом в кожаном переплете, где хранились фотографии и письма, открытки и безделушки, стихи и рисунки, пряди волос и пара обручальных колец — всевозможные реликвии долгой жизни, на этот раз его собственной. Шепот книг звучал все громче, голоса фолиантов слились в громкий восторженный хор, ибо одна история подходила к концу и вот-вот настанет время родиться новой. Старик, проследовав мимо, погладил на прощание корешки, а потом вышел из библиотеки и из дома, чтобы в последний раз пройти по влажной летней траве к углубленному саду.
В одном из углов сада садовник проделал брешь, достаточную, чтобы туда пролез взрослый человек. Дэвид встал на четвереньки и, превозмогая боль, пополз в образовавшуюся пещеру, пока не оказался в полости за кирпичной кладкой. Там он сел и стал ждать. Сперва ничего не происходило, и он боролся со сном, но через какое-то время забрезжил свет, и в лицо ему подул прохладный ветерок. Он вдыхал аромат древесной коры, свежей травы и распустившихся цветов. Перед ним раскрылось дупло, он сделал шаг и оказался в чаще леса. Здесь все и навсегда изменилось. Не было порождений ночных кошмаров, животных, ставших подобиями людей и поджидавших неосторожного путника. Не было ни страха, ни бесконечных сумерек. Исчезли даже цветы с детскими лицами, ибо кровь детей больше не проливалась в укромных местах, а их души упокоились. Лучи заходящего солнца расцветили небо алым, багровым и оранжевым, явив великолепную картину мирного завершения летнего дня.
Перед Дэвидом стоял человек. В одной руке у него был топор, в другой гирлянда из цветов, собранных в лесу и скрепленных длинными травяными стеблями.