Джон Киган – Великая война. 1914–1918 (страница 86)
Как бы то ни было, без применения силы подавить «движение» — неподчинение приказам, забастовку, бунт — было невозможно. И высшее военное командование, и правительство были твёрдо убеждены, что в армии вели подрывную работу гражданские агитаторы, противники войны. Власти тратили много сил на выявление зачинщиков и предание их суду. Наказание подчас было очень суровым. Состоялись 3427 полевых судов, и 554 солдат они приговорили к смертной казни. 49 человек впоследствии расстреляли, а сотням других смертный приговор заменили пожизненным заключением[535]. Характерной особенностью всех судебных процессов было то, что подсудимых выбирали офицеры и младшие командиры с молчаливого согласия рядовых.
Внешне порядок во французской армии был восстановлен относительно быстро. К августу Петен уже был уверен в боевом духе своих подчинённых и провёл локальную операцию под Верденом, восстановив линию фронта, которая удерживалась до немецкого наступления в феврале 1916 года. В октябре последовала ещё одна операция на Эне, отбросившая немцев за Элет — цель первого дня неудачного наступления Нивеля. Впрочем, кое-чего бунтовщикам всё-таки удалось добиться. В период с июня 1917 по июль 1918 года французская армия не вела наступления на Западном фронте, занимая две трети его протяжённости, а также не прибегала к активной обороне в своих секторах. Немцы, по необъяснимой причине пропустившие кризис с дисциплиной по другую сторону нейтральной полосы, были довольны пассивностью противника и сосредоточили силы на других направлениях — в России, Италии и против британцев.
Принцип «живи и давай жить другим» отнюдь не уникален ни для Первой мировой войны, ни для многих других. Он превалировал в Крыму, в окопах между Питтбургом и Ричмондом в 1864–1865 годах, во время Англо-бурской войны, когда по воскресеньям снимали осаду Мафекинга, а также на протяжённых участках Восточного фронта в 1915–1916-м. Солдаты, не контролировавшиеся жёстко офицерами, всегда с готовностью соглашались поддерживать незыблемость существующих позиций, нередко обменивались сплетнями и необходимыми мелочами и даже заключали локальные перемирия. Можно вспомнить знаменитый мир между британцами и немцами на Рождество 1914 года во Фландрии, повторившийся в меньших масштабах в 1915-м, а в 1916-м перемирия на Пасху и на Рождество организовывали русские. В целом обе противоборствующих стороны на Западном фронте сначала основательно окапывались, а затем записывали эти сектора — затопленную зону во Фландрии, угольный бассейн в Бельгии, Аргоннский лес, Вогезы — в неподходящие для крупных наступлений и переходили к обороне. На некоторых участках постулат «живи и давай жить другим» был единственно возможным. Легенда рассказывает об участке «международной проволоки» — траншеи противников сходились там очень близко, но они не препятствовали друг другу при ремонте разделявших их заграждений. И даже там, где нейтральная полоса была широкой, подразделения по обе стороны от неё могли заключать негласное соглашение не нарушать мир. Высшее командование Британии решительно осуждало такую политику и делало всё возможное, чтобы поддерживать активность — организовывало рейды во вражеские окопы, отправляло миномётные роты в те или иные сектора фронта, отдавало приказы о кратковременных артиллерийских обстрелах[536]. Результаты не заставили себя ждать. Немцы не любили участки напротив британских частей — здесь потери в окопной войне составляли несколько десятков человек в месяц. Французы, наоборот, не проявляли особой склонности к рейдам, и тех, кто участвовал в «патрулях», поощряли отпуском (британцы считали рейды обязанностью). В целом они предпочитали беречь своих солдат для крупных операций. После наступления Нивеля охваченные бунтами подразделения всё-таки организовывали рейды и докладывали командованию о своей активности, однако большинство перешло к пассивной обороне[537]. Цена, заплаченная за попытки выиграть войну (306.000 убитых в 1914 году, 334.000 — в 1915-м, 217.000 — в 1916-м, 121.000 — в 1917-м, в основном до бунтов, то есть почти 1.000.000 из 20-миллионного мужского населения страны), подорвала боевой дух французов. Солдаты были согласны защищать родину, но идти в атаку отказывались. Это настроение изменится только через год.
Революция в России
В 1917 году недовольство растущими потерями в войне выражали не только французские солдаты. Русская армия, которая никогда не была такой сплочённой или столь патриотичной, как французская, начала, что называется, рассыпаться ещё до того, как Верховное командование организовало весенние наступления, обещанные союзникам на совещании в Шантийи в декабре 1916 года[538]. Жалобы не отличались от жалоб французов после rupture Нивеля: плохое питание, нерегулярные отпуска, беспокойство за благополучие семей, ненависть к тем, кто наживался на войне, к помещикам и «уклонистам», которые избежали призыва и теперь в тылу хорошо зарабатывали. Но главным было отсутствие веры в то, что наступление принесёт пользу[539]. Военная почтовая цензура, которая сумела предупредить французское правительство о недовольстве в армии, в России в конце 1916-го перехватывала свидетельства
И тем не менее положение во Франции и России сравнивать нельзя. Даже в самые тяжёлые периоды 1917 года на фронте и в тылу государственная система и экономика Третьей республики продолжали функционировать. В России же экономика рушилась, что угрожало самому существованию государства. Экономические проблемы там, однако, отличались от тех, с которыми сталкивались Германия и Австрия, — непосредственного сокращения производства из-за блокады и направления ресурсов на выпуск военной продукции. В России, наоборот, наблюдался неконтролируемый бум. Промышленная мобилизация, финансируемая за счёт гигантского расширения вексельного кредита и отказа от золотого обеспечения бюджета, привела к появлению неослабевающего спроса на труд. Его удовлетворяли квалифицированные рабочие, которых возвращали с фронта, и это вызывало недовольство у солдат из числа крестьян — этих пугали реалии возврата к мирной жизни. Освобождённые от воинской повинности крестьяне перебирались из деревни в город, где заработки были намного выше, чем доходы, нередко бартерные, которые они могли получить от обработки земли. Бывшие крестьяне работали на шахтах — там за период с 1914 по 1917 год численность трудящихся удвоилась, на железной дороге, нефтяных месторождениях, в строительстве, но в первую очередь на заводах и фабриках. Во время войны число рабочих на государственных предприятиях увеличилось в три раза[541].
Рост заработной платы и выпуск бумажных денег привели к высокой инфляции, неизбежной в стране с примитивной финансовой и банковской системой. Больше всего от инфляции пострадало сельскохозяйственное производство. Крупные землевладельцы изымали землю из оборота, поскольку не могли себе позволить троекратное повышение оплаты труда, а крестьяне, которые не хотели или не могли платить высокую цену за промышленные товары, уходили с зернового рынка и возвращались к натуральному хозяйству. В то же время железная дорога, персонал которой увеличился с 700.000 человек в 1914 году до 1.200.000 в 1917-м, не справлялась с поставками сельскохозяйственной продукции в города, отчасти потому, что удовлетворяла возросшие потребности армии, а отчасти из-за притока неквалифицированных кадров, который привёл к ухудшению качества технического обслуживания[542]. К началу 1917 года, когда из-за чрезвычайно холодной зимы увеличилась потребность в топливе и продовольствии, их поставка в города почти прекратилась. В марте на складах столицы страны, Петрограда, остался лишь трёхдневный запас зерна.
Именно нехватка продовольствия спровоцировала события, которые затем назвали Февральской революцией (в России, жившей по юлианскому календарю, датировка на тринадцать дней отставала от григорианского, принятого на Западе). Февральская революция не была политической по своим причинам или направленности. Изначально она представляла собой протест против материальных трудностей и лишений, который перерос в революцию только после того, как военный гарнизон Петрограда отказался подавлять демонстрации и перешёл на сторону протестующих, выступив против жандармерии и казаков, традиционно привлекаемых государством для полицейских акций. Революция началась как серия забастовок, сначала в память о кровавом воскресенье 9 января 1905 года, когда казаки расстреляли мирную демонстрацию. В феврале (марте) забастовочное движение расширилось. Постоянно звучало требование: «Хлеба!» Масштаб демонстраций увеличился из-за неожиданного потепления — недовольные вышли на улицы сначала в поисках пропитания, а потом присоединились к активистам. 25 февраля 200.000 рабочих наводнили центр Петрограда, громя магазины и нападая на уступающую им в численности и деморализованную полицию[543].