Джон Киган – Великая война. 1914–1918 (страница 74)

Командование в районе Вердена перешло от Петена, безразличие которого к потерям смущало даже Жоффра, к Роберу Нивелю, опытному артиллеристу, красноречивому и умеющему убеждать. После начала войны он быстро сделал карьеру благодаря в том числе безупречному английскому и умению привлекать на свою сторону политиков. Первым делом Нивель улучшил управление артиллерией, и скоро она начала превосходить по эффективности действий немецкую.

Тем временем германские войска продолжали наступление, вклиниваясь в оборону противника на восточном берегу и продвигаясь в направлении фортов Сувиль и Таван, которые всё ещё удерживали французы. От Сувиля «…вниз по склону до самого Вердена было меньше четырёх километров… и, когда форт попадёт в руки врага, захват города станет лишь вопросом времени»[459]. После падения форта Во немцы непрерывно усиливали давление, а 22 июня новое наступление предварил артобстрел позиций французской артиллерии, где были размещены 600 из 1800 орудий, сосредоточенных под Верденом, снарядами с газом «зелёный крест» — усовершенствованной разновидностью хлора. Временно лишившись артиллерийской поддержки, французская оборона не выдержала атаки Alpenkorps, элитной горной дивизии баварской гвардии, и немецкой лёгкой пехоты. В рядах последней, кстати, сражался лейтенант Фридрих Паулюс, будущий командующий 6-й армией под Сталинградом[460]. Один из солдат Alpenkorps писал, что во время успешного наступления, последовавшего за газовой атакой, он видел с высот Сувиля крыши Вердена. Вероятно, этот солдат всё-таки ошибался… После полудня немецкое наступление захлебнулось на изрытой снарядами земле вокруг форта. Измученные летней жарой и жаждой атакующие остановились на захваченных позициях. Доставить воду из тыла не представлялось возможным, и к ночи Alpenkorps отказался от попыток продвинуться вперёд.

Тот день, 23 июля, стал высшей точкой и одновременно кризисом наступления на Верден. С 21 февраля в зоне боёв было выпущено около 20.000.000 снарядов. Ландшафт непрерывно менялся, леса были разнесены в щепки, а земля настолько изрыта, что воронки от снарядов наползали одна на другую. Ещё страшнее были масштабы человеческих потерь. К концу июня у каждой из противоборствующих сторон число убитых и раненых приблизилось к 200.000. Франция переживала это тяжелее, поскольку вступила в войну с численностью населения на треть меньше, чем Германия. Тем не менее для обеих армий Верден стал местом ужаса и смерти, где победить было невозможно. Последнее наступление на форт Сувиль немцы предприняли 11 июля, но оно было отбито. Затем немцы отказались от попыток разгромить французскую армию под Верденом и перешли к обороне. На какое-то время Верден снова стал «пассивным сектором» — до тех пор, пока в октябре французы не начали возвращать себе оставленные позиции. 24 октября был взят Дуомон, 15 декабря атака на более широком фронте позволила вернуть большую часть территории на левом берегу, потерянную с начала операции. К этому времени, однако, другое сражение, бушевавшее с 1 июля, переместило ключевую точку Западного фронта с Вердена на Сомму.

2. Наступление на Сомме

Верден планировался Фалькенхайном как операция по обескровливанию французской армии. Другая цель состояла в том, чтобы выбить из рук Великобритании её «лучший меч». Уже в июне, когда до окончания битвы оставалось ещё полгода, стало ясно, что ни той ни другой цели достичь не удалось. Доверие к Фалькенхайну как к начальнику Генерального штаба упало. Несмотря на его личные достоинства и интеллект, представительность, честность, решительность, веру в свои силы — на грани надменности — и не раз доказанную компетентность как штабного офицера и военного министра, общественное мнение связывало имя Эриха фон Фалькенхайна с поражением, а не с победой[461]. Ответственность за провал плана Шлифена, хотя неудача была обусловлена недостатками самого плана, и за окопную войну на Западном фронте, которую вне всяких сомнений должен был нести Мольтке, возложили на его преемника. Победы на Восточном фронте, под Танненбергом и даже на участке Горлице-Тарнув приписывались Гинденбургу и его единомышленнику Людендорфу. Сотрудничество Фалькенхайна с начальником австрийского Генерального штаба Конрадом фон Гетцендорфом привело к тому, что теперь на него возлагали вину и за неудачи австрийской армии против сербов и русских и даже за вступление Италии в войну, поскольку мотивы итальянцев были в основном антиавстрийскими. Единственной инициативой Фалькенхайна, которая безусловно являлась его собственной и которую можно было бы поставить ему в заслугу, окажись она успешной, было наступление на Верден, но уже к середине лета стало ясно, что это грандиозный провал. Влияние Фалькенхайна как начальника Генерального штаба ослабело ещё до начала массированного артобстрела, с которого началось наступление англо-французских войск на Сомме. На небосклоне взошла новая звезда — восточного титана Гинденбурга, который и сменит его на этом посту в августе того же года.

^{Битва на Сомме}

Битва на Сомме стала взлётом ещё одного генерала — Дугласа Хейга. Джон Френч, этот maréchal, который привёл британские экспедиционные силы во Францию, был очень сильно удручён обескровливанием своей любимой регулярной армии — ветеранов славных дней бурской войны, пылких молодых кавалеристов, среди которых он был воспитан, энергичных младших офицеров, выпускников Королевской военной академии, поколения смелых, исполненных чувства долга майоров и полковников, составлявших ему компанию на охоте в африканской саванне[462]. Смерть многих из них (потери семи пехотных дивизий, развёрнутых на континенте в ноябре 1914 года, составили 90.000 человек) так повлияла на Френча, что он испытывал почти навязчивую потребность посещать госпитали и беседовать с ранеными. «Очень трогательно видеть, как милы, добры и терпеливы мои дорогие парни. <…> Ужасная печаль и депрессия. <…> Как я всё это ненавижу!»[463] Френч не был создан для современной войны в условиях политики национальных конфликтов. Он не мог испытывать те же чувства к сотням и тысячам добровольцев, идущих в атаку, какие испытывал к исчезающим представителям тех, кого называли военной косточкой, — тем, кого он сам знал юными офицерами, — не умел играть в бюрократические игры, в которых столь поднаторели его ровесники из Военного министерства и молодые подчинённые. А вот Дуглас Хейг, командующий 1-й армией британских экспедиционных сил, умел себя вести с сильными мира сего и даже с особами августейшей крови. Он стремительно женился на придворной даме королевы, едва успев познакомиться с ней, и принял приглашение к частной переписке от Георга V после того, как ситуация на Западном фронте зашла в тупик. К концу 1915 года многие старшие офицеры британских экспедиционных сил были едины в убеждении, что Френч исчерпал себя как командующий, и их мнение стало известно в Лондоне, но удар нанёс именно Хейг. Во время визита короля во Францию в конце октября он прямо заявил монарху, что Френч стал «…источником слабости армии, и никто больше не может ему доверять»[464]. Хейг не погрешил против истины, но лучше бы он сдержался и не прибавил, что сам готов возложить на себя нелёгкие обязанности в любом качестве. «Любое качество» — это был явный намёк на должность Френча. Её Хейг и занял 16 декабря 1915 года после консультаций между королём, премьер-министром и Китченером, который всё ещё занимал пост военного министра, хотя кресло качалось и под ним.

Если Дугласа Хейга с трудом понимали даже современники, то сегодня он и вообще стал настоящей загадкой. На долю успешных генералов Первой мировой войны — тех, кто не сломался сразу или постепенно не впал в пессимизм, выпала нелёгкая участь видеть в рапортах, которые ложились им на стол, возрастающие цифры потерь. Тем не менее рациональность рациональностью, а человеческие качества человеческими качествами, и если Жоффр был всегда невозмутимым, Гинденбург степенным, Фош пылким, а Кемаль решительным до безрассудства, то Хейг, в поведении на людях и в личных дневниках которого не обнаружилось никакого сочувствия к человеческим страданиям, если и компенсировал чем-то своё равнодушие, то внешне это никак не проявлялось. Он преодолевал ужасы Первой мировой, словно ведомый каким-то внутренним голосом, вещавшим ему о высшей цели и предначертанной судьбе. Как нам теперь известно, это не было просто позой. Парадокс в том, что Хейг увлекался спиритизмом — молодым офицером он посещал сеансы, во время которых общался с духом Наполеона, и в то же время был глубоко верующим человеком[465]. Теперь Хейг попал под влияние одного из пресвитерианских капелланов. Проповеди этого святого отца укрепляли убеждение главнокомандующего британскими экспедиционными силами, что он напрямую общается с Господом и судьбой ему предназначено сыграть важную роль в претворении в жизнь Божественного замысла. Хейг считал, что его веру разделяют и солдаты — она вдохновляет их, помогая переносить опасности и страдания, выпадавшие на их долю в действиях, которыми он руководит[466].

Тем не менее Хейг был опытным военачальником, превосходившим Френча во всех аспектах современной войны, что наиболее ярко проявилось в период подготовки наступления на Сомме. На этих пустынных возвышенностях бои шли только в первые недели войны. Немцы воспользовались передышкой, длившейся с 1914 года, чтобы возвести здесь самые мощные оборонительные укрепления на всём Западном фронте. Твёрдая сухая почва с меловыми отложениями позволяла строить блиндажи на глубине до 10 метров, неуязвимые для артиллерии, с запасами продовольствия и боеприпасов, чтобы выдержать осаду, а также подземным телефонным кабелем и глубокими ходами сообщения, ведущими в тыл. На поверхности немцы создали целую сеть пулемётных гнёзд, простреливающих все подступы с безлесных низин, а перед траншеями установили плотные заграждения из колючей проволоки. Времени у них было достаточно. Из шести дивизий, защищавших сектор Соммы, 52-я находилась тут с апреля 1915 года, 12-я с октября, а 26 и 28-я резервные вообще с сентября 1914-го. Они позаботились о своей безопасности[467].