Джон Киган – Великая война. 1914–1918 (страница 28)

Осуществятся ли эти планы, теперь зависело скорее от того, что предпримет немецкая армия, а не французская. Если немцы продолжат движение на юго-восток, намереваясь оставить Париж справа, то плану французского главнокомандующего по формированию ударной силы для атаки их фланга могли помешать расстояние и трудности с планированием доставки провианта и боеприпасов, а также управлением и контролем их движения. Если же они будут двигаться на юго-восток, оставив Париж слева, то окажут французам услугу — так выразился сам Шлифен, только в другом контексте. В своём плане войны с Францией бывший начальник немецкого Генерального штаба высказывал опасения, что вообще-то благоприятным для французов будет любое решение. Если оставить их столицу справа, это сделает немецкий правый фланг уязвимым для атаки сильного парижского гарнизона. Если же Париж останется слева, то фронт немецкого наступления окажется разделён надвое, словно волнорезом, и этот промежуток будет открыт для контратаки из города. Недостаток плана наступления, который Шлифен признал заранее, в августе 1914 года немецкий Генштаб так и не решил — войска двигались вперёд, а командиры всё ещё не определили окончательное направление.

17 августа кайзер перенёс свою Ставку и Генеральный штаб — во время войны Верховное командование армии, или Oberste Heersleitung (OHL), — из Берлина ближе к театру военных действий, в Кобленц, крупный город на Рейне. Это будет не последнее место, откуда Вильгельм управлял своими войсками: за Кобленцем он переедет в Люксембург и, наконец, в маленький курортный городок Спа в Бельгии. Вскоре после переезда в Кобленц стало ясно, что разрешение Мольтке командующему 2-й армией фон Бюлову координировать действия 1-й и 3-й армий, оправданное на первом этапе кампании, когда главной целью был разгром Бельгии, теперь имеет негативные последствия. Стремление Бюлова контролировать всё лишило командира 3-й армии Хаузена шанса нанести удар по арьергарду Ланрезака, с 24 августа отступавшему от Самбры. Затем, когда линия фронта сместилась к Сомме, Мольтке перенёс своё внимание на 8-ю армию, противостоявшую русским в Восточной Пруссии (там действительно сложилась трудная ситуация), в ущерб более крупным и важным операциям на западе. Восприняв взятие Намюра как окончательную победу на этом направлении, начальник немецкого Генерального штаба решил направить войска оттуда — два корпуса и одну кавалерийскую дивизию — через всю Германию к восточной границе[182].

8-я армия, как сообщил 28 августа Верховному командованию Людендорф, новый начальник её штаба, не хотела усиления резервом гвардии и 11-м корпусом (его пришлось бы ждать слишком долго), но подкрепление всё равно было отправлено. Тем временем продолжавшие наступление части были ещё больше ослаблены отзывом ещё трёх резервных корпусов: перед 3-м была поставлена задача сдерживать бельгийскую армию в укреплённом районе Антверпена, 4-й отправили нести гарнизонную службу в Брюсселе, а 7-й вёл осаду Мобежа на Самбре — его защитники продолжали держать оборону в тылу противника. Отвод с фронта пяти корпусов — это была седьмая часть развёрнутой на западном направлении армии — стал для Мольтке причиной тех самых трудностей с организацией снабжения, о которых шла речь выше. По мере того как немецкие армии удалялись от своей территории и приближались друг к другу, наступая на Париж по перегруженным дорогам, эти проблемы все больше усиливались. Ключом к победе является преобладание сил на решающем направлении, а Мольтке свои силы рассеивал. Конечно, это уменьшало вероятность создания такого преобладания. Более того, 27 августа начальник немецкого Генерального штаба ещё практически свёл к нулю шанс сконцентрировать свои войска — он приказал передовым частям, 1-й армии фон Клюка и 2-й фон Бюлова, рассредоточиться. 1-я армия должна была обойти Париж с запада, 2-я — идти прямо на него, 3-я — обойти с востока, а 4-я и 5-я армии, всё ещё сражавшиеся с французами, которые защищались в нижнем течении Мёза, получили приказ двигаться на запад, чтобы присоединиться к частям Клюка и Бюлова. 6-я и 7-я армии, действовавшие на том участке фронта, где французы предприняли наступление в самом начале боевых действий, должны были выйти к реке Мозель и форсировать её.

Наступление на Париж с запада было именно тем манёвром, от которого предостерегал Шлифен. Попытка реализовать его, безусловно, доказала бы правоту этого немецкого стратега старой школы, однако сего не случилось, поскольку приказ Мольтке выполнен не был. На следующий день, 28 августа, фон Клюк самостоятельно решил изменить направление удара и повернул на юго-восток, прямо на Париж, обосновав своё решение тем, что теперь не приходится опасаться англичан, якобы разбитых при Ле-Като, а также появилась возможность покончить с 5-й армией французов, нанеся удар ей во фланг. Мольтке, несмотря на свой приказ от 27 августа, предписывающий фон Клюку наступать западнее, согласился с ним. Более того, 2 сентября в депеше 1-й и 2-й армиям, которые не имели телефонной связи с временным штабом Верховного командования в Люксембурге, он указывал, что в намерение Генерального штаба входит отбросить французов в юго-восточном направлении, отрезав их от Парижа. 1-я армия последует за 2-й, уступом, и также прикроет правый фланг. Это была скорее реакция на события, чем попытка определять их. 2-я армия остановилась, чтобы немного передохнуть после тяжёлых боёв и продолжительного марша. 1-я армия была вынуждена последовать её примеру, поскольку должна была двигаться вслед за ней, вторым эшелоном. Тем временем французская 5-я армия отходила на восток — таким образом опасность атаки на её фланг уменьшалась. Правда, при этом французы удалялись от своей столицы… Британские экспедиционные силы отнюдь не были разбиты. Англичане просто рассредоточились в сельской местности, и немецкая кавалерия не сумела их обнаружить — точно так же в первые недели кампании французы не смогли напасть на след наступавших немецких войск. Кроме того, немцы не располагали сведениями о том, что северо-восточнее Парижа Жоффр сосредоточивает крупные ударные силы[183].

Между тем под жарким августовским солнцем войска преодолевали по 25–30 километров в день, а то и больше. «Мы шли то под гору, то в гору и наконец за нашими спинами осталась последняя, отделявшая нас от долины Марны, — писал капитан Блом из полка бранденбуржцев. — Это был ещё один знойный, изматывающий день. <…> Сорок километров вверх-вниз под палящим солнцем. Впереди цепь постепенно понижающихся холмов. За ними Марна. Слева доносится артиллерийская стрельба. Это пушки фон Бюлова. Скоро мы соединимся с правым флангом его армии». Время от времени вспыхивали бои между авангардом немцев и арьергардом французов, а также короткие ожесточённые стычки, такие как произошедшая 1 сентября при Нери, где 1-я кавалерийская бригада англичан вместе с 1-й конной батареей королевской артиллерии всё утро сдерживали наступление 4-й кавалерийской дивизии немцев. Трое британских артиллеристов получили за этот неравный бой с врагом, который закончился, как писал немецкий историк, «явно не в пользу германской кавалерии»[184], Крест Виктории — высшую военную награду Великобритании.

В окрестностях Парижа речной бассейн очень разветвлён, и по мере того, как немецкие армии продвигались к городу, им приходилось восстанавливать взорванные мосты, а на это уходило время. Их наступление задерживали и артиллерийские дуэли. Часто возникали перестрелки — то тут, то там разведка натыкалась на аванпосты противника или авангард настигал хвост отступающей колонны, но для большинства солдат обеих сторон последняя неделя августа и первые дни сентября были заполнены утомительными дневными переходами, начинавшимися на рассвете и заканчивавшимися уже в сумерках. Бен Клатинг из 4-го гвардейского драгунского полка британских экспедиционных сил впоследствии вспоминал, что 1 сентября его полк подняли в 4:30 утра, 2 сентября — вообще в 2:00, 3 и 5 сентября — в 4:20, а 6 сентября — в 5:00. Лошади, рядом с которыми кавалеристы часто шли пешком, чтобы животным было легче, вскоре начинали опускать головы и не встряхивались, как они обычно делают… «Они засыпали стоя, и у них подкашивались ноги. Споткнувшись, лошади теряли равновесие и падали. <…> А для людей хуже всего, хуже физического дискомфорта или даже голода была усталость. Боль можно вытерпеть, еду как-нибудь добыть, даже украсть, но желание отдохнуть преследовало нас постоянно. <…> Я несколько раз падал с лошади и видел, как падают другие, медленно соскальзывая вперёд и хватаясь за шею своего коня — в затуманенном, почти бессознательном состоянии. На привале люди мгновенно засыпали»[185].

Пехотинцам приходилось ещё труднее. Обессилевшие отставали от колонн и с мрачной решимостью брели вперёд по одному или по двое, отчаянно пытаясь не потерять из виду своё подразделение… «Пища, которую подвозила служба тыла, представляла собой сухие пайки. Чаще всего это были галеты и мясные консервы. Горячая еда стала редкостью. Иногда на ящиках виднелось написанное мелом название конкретного подразделения, но чаще этого не было, и мы просто брали продовольствие, набивая карманы всем, что попадётся под руку»[186].