Джон Кейз – Танец духов (страница 33)

— Подожги своего поганого сына, — произнес Ибрагим, — и я обещаю пощадить остальную семью. Смотри, какой великодушный выбор: один против пятерых! Как только мальчишка поджарится, я вас всех отпущу!

Женщина только стонала и царапала землю ногтями.

Ибрагим подхватил ее, поднял и, держа за плечи, сверлил дьявольским взглядом:

— Ну, соглашайся! Спаси себя и остальных!

Женщина так отчаянно мотала головой, что шея грозила переломиться.

— Как ты не понимаешь? Что твой выблядок стал вором — ты, ты плохо воспитала! Ты виновата уже тем, что родила его на свет. И все-таки я прощаю тебя. Только покажи мне, как ты ненавидишь этого преступника! Убей гада! Если твоя материнская сущность не позволяет — что ж, я пойму. Но тогда каждый из вас получит по покрышке на грудь!

Ибрагим брезгливо отшвырнул женщину. Та упала на землю, схватила сапог Ибрагима, стала его целовать…

— Ну, решай! Вся твоя семья или только старший сын? — Ибрагим щелкнул зажигалкой и любовался огоньком. — Вся твоя семья или только старший сын?

Казалось, эта пытка будет длиться вечно.

— Оставьте женщину в покое! — вдруг громко сказал Уилсон.

Ибрагим резко повернулся к нему. Его охранники вскинули автоматы и нацелили их на американца.

Уилсон сначала поднял на всякий случай руки, потом медленно протянул ладонь правой руки в сторону Ибрагима.

— Дайте мне чертову зажигалку, — сказал он раздраженным тоном человека, который опаздывает на поезд. — Я сам его подпалю!

17

Это было всего лишь еще одно испытание на прочность.

Уилсон был уверен, что он и есть тот сверхчеловек, которого провозвещал Ницше. И коль скоро он по ту сторону добра и зла, то и совесть-химера живет в нем только как ненужный атавизм — что-то вроде аппендикса, который вечно грозит дурацким воспалением. Совесть для сверхчеловека — не более чем идущие из первобытного далека нервирующие статические шумы, мешающие наслаждаться чистым звуком современности.

Если хорошенько покорпеть с карандашом в руке, то наверняка можно вывести точную математическую формулу жизни, в которой совесть будет окончательно выдворена за скобки.

Уилсону часто думалось, что совесть можно и нужно сбросить, как старую змеиную кожу, — и смело шагать дальше. Пусть тот, кто крадется по его следу, заметит в траве чешуйчатую шкурку — и обомрет сердцем: значит, Уилсон где-то совсем рядом и он на тропе войны — охотится за охотниками, которые охотятся за ним!..

Чтобы потребность в насилии не взорвала его изнутри, Уилсону было насущно необходимо примириться с этой потребностью, не воспринимать ее как врага, не вести с ней войну, ибо в этой войне он был бы обречен.

Таким образом, убить воришку — лишь дружественный акт по отношению к самому себе.

Когда Уилсон пошел к нему с зажигалкой в руке, мальчик закрыл глаза.

Уилсон остановился возле него и ждал. То, что он делал, лишалось цены, если он не смотрел при этом прямо в глаза жертве. Он должен насладиться ее животным страхом и ее немым проклятием несправедливости мира.

Мальчик, очевидно, почувствовал давление воли Уилсона и открыл глаза. Но смотрел он себе под ноги.

Уилсон ждал.

И мальчик наконец поднял глаза.

Уилсону было достаточно одной сладкой долгой секунды — и он щелкнул зажигалкой.

Пацан, даром что голый, занялся быстро. От покрышки повалил черный дым. Объятый пламенем мальчик заметался по площади перед конторой. Солдаты с хохотом отскакивали от него. Казалось, идет веселая игра в салочки. Время от времени какой-нибудь солдат изловчался и давал пареньку под зад ногой. И опять все смеялись.

К сожалению, игра закончилась быстро. Через минуту бегающий из стороны в сторону орущий мальчишка вдруг упал замертво. Очевидно, разорвалось сердце.

Бензин выгорел. Тело дымилось, но пламени больше не было.

К этому моменту Уилсон дышал так, словно он сам только что носился по площади. А между тем вся его роль ограничилась щелчком зажигалки и протянутой рукой.

Он прислушался к себе в поисках каких-то эмоций. И, к своему приятному удивлению, ничего не обнаружил. «Солнце всходит и восходит», «мальчик сгорел», «птицы вьют гнезда по весне». Это всего лишь факты. Среди прочего в природе случаются и такие вещи, как насильственная смерть. Не берите в голову. Проехали.

Это случилось накануне, а сегодня у Уилсона были другие хлопоты.

Полковник Ибрагим предложил ему бронетранспортер, чтобы доехать до Кампалы. В столице Уганды он сел бы преспокойно в самолет и через считанные часы попал в Лондон, а оттуда до Антверпена рукой подать.

Однако Уилсон отверг великодушное предложение. Пересечь границу Конго и Уганды в бэтээре означало привлечь к себе нездоровое внимание. Никакая броня не спасет от любопытства властей или солдат удачи. Уилсон решил держаться того плана, который они выработали в свое время с Хакимом: добраться до Буниа, а там приятель Хакима организует ему лодку. Ночью Уилсона незаметно для пограничников переправят через озеро Альберт в Уганду. Там Уилсон, Зеро, Халид и их сопровождающий пересядут на мотоциклы, по проселкам доедут до шоссе — и дальше с ветерком до самой Кампалы.

Ибрагим крайне скептически отнесся к этому варианту, но только плечами пожал: свое оружие он получил, и теперь отчаянный американец волен делать все, что ему заблагорассудится.

— Есть в Буниа банк? — спросил Уилсон.

— А как же!

— В ожидании переправы я не хочу болтаться по городу с таким количеством алмазов в сумке! Хотелось бы спрятать их в сейф.

— Думаю, с этим не будет проблемы, — сказал Ибрагим.

Однако проблема была. И заключалась она в том, что в Буниа никакого приятеля у Хакима не существовало и никакая лодка Уилсона там не ждала. Вся история была выдумана для Ибрагима — чтобы развязаться с ним без долгих объяснений.

Вместе с возможностью продать алмазы в Антверпене сгорели и прежние намерения.

Совершенно очевидно, что Уилсону пишут от имени Бободжона те же люди, которые схватили Хакима. В антверпенском отеле «Витте лилле» американского подданного Уилсона, конечно, ждут — ФБР, или ЦРУ, или еще какие-нибудь грозные буквы. Ему без лишнего шума двинут по голове, что-нибудь вколют — и он проснется в наручниках по дороге в какую-нибудь заокеанскую американскую тюрьму для террористов, которой на бумаге просто не существует. Алмазы в процессе, конечно, испарятся.

Поэтому пришлось сымпровизировать новый план. Уилсон действительно ехал в Буниа. А дальше… дальше куда кривая вывезет.

Буниа была столицей самой неспокойной и опасной провинции Конго.

Среди райских пейзажей, неподалеку от дивного озера Альберт, в Буниа скучилось триста тысяч человек — без работы и без денег, без настоящего и будущего. Утопая в собственных отбросах и опухая от голода, они гибли десятками тысяч от недоедания и заразных болезней.

Все это, естественно, мало интересовало Уилсона.

Алмазы, которые весили больше трех фунтов, были спрятаны в полости большой изящной статуэтки. Вес статуэтки из железного дерева не должен был вызвать подозрений при случайной проверке. Семь тысяч двести шестьдесят три карата! И, по заверениям Ибрагима, из каждого алмаза получится бриллиант чистой воды.

В драгоценных камнях, как и в оружии, Уилсон не разбирался, однако Ибрагиму верил. Зачем тому лгать? Ибрагим и Хаким были деловыми партнерами, и давно, Белов и Уилсон — не более чем посредники в их отношениях.

Спроси Уилсон Ибрагима и Хакима, почему они доверяют друг другу, он услышал бы много рассуждений об Аллахе, общем деле, мусульманской солидарности и десяти годах совместных успешных секретных операций. Но если отбросить словесную шелуху, оба вели честную игру только потому, что в этом бизнесе обман наказывался смертью. Если Ибрагим спалил подростка, укравшего пару карат, — нетрудно представить, что ожидало человека, который кинул бы его на пару тысяч карат. Но обмани Ибрагим сам — все джунгли Африки его не спрячут!

Поэтому если полковник говорит, что алмазы высшего качества, значит, они действительно высшего качества.

На легальном рынке камушки стоили бы хороших восьми миллионов долларов. Получи Уилсон хотя бы половину этой суммы — ничто не помешает ему реализовать его великий проект. Одна загвоздка: если он выберется из Африки живым и невредимым, кому он продаст свой товар — теперь, когда Хакима выдернули из игры? А двадцать второе июня — великий день летнего солнцестояния, момент Уилсона — не за горами. Следовало торопиться.

Сразу по прибытии в Буниа Уилсон направился в банк.

В силу особенностей местного житья-бытья здание, в котором находился «Банк Заироз дю коммерс экстерьер», было аккуратно обложено мешками с песком. Оставив Зеро и Халида у входа, Уилсон прошел к управляющему.

Мистер Бизва, индиец лет пятидесяти, восседал за массивным резным столом под портретом президента Жозефа Кабилы. Он чинно пожал американцу руку и пригласил сесть.

— Чем могу служить?

— Мне бы хотелось воспользоваться индивидуальным сейфом в вашем хранилище, — сказал Уилсон.

Он вынул из сумки деревянную статуэтку и развернул полотенце, в которое она была завернута.

— Позволите взглянуть поближе?

— Пожалуйста. По-моему, вещь ценная.

Бизва покрутил статуэтку в руках и поцокал языком.

— Да-да… симпатичная.

— Приобрел в Уганде. Надеюсь, не переплатил. В Европе с руками оторвут.

Мистер Бизва неопределенно улыбнулся.