Джон Кейз – Танец духов (страница 3)
Дядя презрительно фыркнул.
— Его предки тоже жили в палатках… то есть в вигвамах! — продолжал Бободжон.
— Ты, похоже, вестернов нагляделся!
Но тут племянник заартачился:
— Хотя это было давно, они помнят. Ведь и мы не забываем, откуда мы пошли.
Тут он заметно передергивал. Если кто из его семьи и жил по-бедуински, в палатке, то разве что в палаточном городке для беженцев под эгидой Красного Креста. Отец Бободжона вырос в квартирке на окраине Каира, был чернорабочим. После войны шестьдесят седьмого эмигрировал в Албанию. Араб, конечно. Да только не из тех, кто скакал на коне и охотился с соколом. А мать Бободжона — пятая дочь албанского крестьянина. Мусульманка, конечно. Да только не арабка.
Впрочем, что тут спорить — может, кровь и помнит… что-то.
Дядя вздохнул:
— Расскажи-ка ты мне лучше еще раз, давно ли ты с ним знаком.
— Четыре года, восемь месяцев, три дня. Вместе срок мотали.
— Стало быть, ты знаешь его всего ничего.
Бободжон рассмеялся. Не без горечи.
— А кажется — сто лет! Ведь мы были вместе круглые сутки, семь дней в неделю. Хуже, чем супруги.
— Подумаешь! Все равно я не могу сотрудничать с непроверенным человеком. И нет у меня охоты брать в дело сумасшедшего.
— Он не сумасшедший.
Хаким заглянул племяннику в глаза:
— Совсем-совсем не сумасшедший?
Бободжон ухмыльнулся:
— Ну разве что слегка чокнутый…
— И в чем это проявляется?
— Да так, в разных мелочах. Ничего особенного.
— А конкретней?
— В общении он как бы совершенно нормальный. Только люто надменный. Но когда мы близко сдружились, я узнал, что втайне он считает себя героем из книжки.
Дядя озадаченно уставился на него:
— Героем из книжки?
Бободжон кивнул.
— Ну, велико ли дело! Кому не случалось фантазировать…
— Тут хуже, дядя. Длинный не фантазирует. Он на полном серьезе воображает себя вторичным земным воплощением индейского мессии.
2
В Вашингтоне Джек Уилсон первым делом надолго залег в ванну, хотя прежде находил это пустым времяпровождением. Однако после почти десяти лет тюремных душей под приглядом охранников было до того в кайф понежиться в горячей воде с пеной, что он не устоял перед соблазном.
Уилсон лежал с полузакрытыми глазами, наслаждаясь душистым паром и оглушительной тишиной — только вода покапывала из крана. Неволя мало-помалу выходила из распаренных пор его тела.
«Вот немного осмотрюсь, — думал он, — и обязательно смотаюсь купнуться в горячем источнике. Чтоб как в незабвенные времена в Вайоминге — только я да скалы, вода, и деревья, и пар. И чтоб пахло хвоей…»
Память машинально проматывала день с самого начала. Прощальный автограф пенсильванской кутузке — еще раз отпечатки пальцев. Потом обычная тюремная бюрократия. И наконец — получай свои вещички. После девяти лет хранения впору были только часы (сдохшие) да ботинки.
Насчет часов он психовать не стал — отвык интересоваться временем. В тюрьме оно стои́т и его навалом. Официальные мероприятия преимущественно по утрам, поэтому в начале дня что-то вроде бурления жизни, а дальше — болото, рутина, внутренний столбняк, тоска и скука. Но чтоб ты по полной отмотал каждый бесконечный день своего срока, будят тебя ни свет ни заря и следят, чтобы не заснул раньше отбоя. Вместо часов там нужен таймер — отсчитывать годы, месяцы и часы в обратном порядке, сколько осталось.
Ворота за ним закрылись уже через час после побудки. Тюремный фургон подбросил его и еще одного свежеосвобожденного до окраины ближайшего городка под названием Уайт-Дир. Лежал снег, мороз щипал щеки, а на Уилсоне была только та летняя куртчонка, в которой его когда-то замели.
Он заскочил в ближайший магазин, однако по-настоящему согреться не успел. Над прилавком висела внушительная табличка: «Ошиваться — в другом месте!», и продавец со значением поглядывал на него — мол, к тебе, дружок, эти слова напрямую относятся!
Пришлось Уилсону, на пару со вторым освобожденным, в ожидании автобуса прогуливаться по тротуару. Временами оба притоптывали ногами от мороза. Местные обходили их и в глаза не смотрели. Неужели… так очевидно?
Впрочем, дураком надо быть, чтобы не догадаться. Привез их тюремный фургон. В руках по одинаковому картонному ящику. А на ногах — кроссовки. Ни один местный в своем уме не расхаживает в подобной обуви по снегу. Немудрено, что народ прячет глаза. Как ни отворачивайтесь, суки, все равно вас это не спасет. Ничего вас не спасет. Никто вас не спасет!
Автобус довез Уилсона и его товарища до нью-йоркского портового управления. Там была суета и давка, как в федеральной тюрьме с утра. Но какое же это несравненное удовольствие — купить газету и хот-дог и присесть за столик с чашкой кофе и снова, спустя годы и годы, ощутить себя свободным человеком, которому не отказано в элементарных радостях жизни!
Потом Уилсон, уже в одиночку, сел в другой автобус и доехал до Вашингтона, а там пересел в такси и в пятом часу дня был в отеле «Монарх», где Бободжон забронировал номер на его фамилию.
— Все уже оплачено, в том числе обслуживание и мини-бар, — сказал суперэлегантный портье. — Вам нужно только заполнить регистрационный бланк.
Молодчина Бободжон! Сообразил, что у Уилсона в кармане будет не больше пятидесяти долларов, на которые в этом дворце можно разве что чуланчик для метел снять.
Уилсон взял бланк, быстро вписал свое имя — и тут же споткнулся на графе «Последний адрес». Придумать было легче легкого, но с индексом выходила закавыка — а ну как бывалый портье признает фальшивый? Наизусть Уилсон помнил индекс только тюрьмы Алленвуд, которая была его домом последние девять лет… что рекламировать — и особенно в пятизвездочном «Монархе» — совершенно нежелательно. Поэтому в итоге он изменил в знакомом индексе последнюю цифру на шестерку и написал: 12, Пайн-стрит, Луган, Пенсильвания 17886.
Портье и бровью не повел — видать, парень тюремной баланды никогда не хлебал, иначе знал бы, что на блатном языке «луган» означает «малый с придурью».
— Помочь вам с багажом, сэр? — спросил портье с любезнейшей из улыбок.
Уилсон покосился на свой неприглядный картонный ящик, поставленный прямо на пол, потом хмуро уставился на пятизвездочного сукина сына. «Это что — подколка? Не знаешь, падла, на что напрашиваешься!»
Сдержавшись, он ответил:
— Нет, спасибо. Сам справлюсь.
Перед тем как сунуть регистрационную карточку в папку, портье еще раз вгляделся в фамилию на бланке, задумчиво сдвинул брови, еще раз сверкнул улыбкой и сказал:
— Ах да, простите, чуть не забыл. Вам пакет, мистер Уилсон.
Уилсон, не открывая глаз, нежился в ванне добрых полчаса. В какой-то момент, когда температура воды сравнялась с температурой тела, он перестал ощущать, где кончается он сам, а где начинается вода. Возникло дивное ощущение гармоничного слияния с окружающей средой — полное растворение в пространстве.
Снова и снова соскальзывая в дремоту, Уилсон больше не знал, на каком он свете. Охрана, заключенные и посетители танцевали дружной семьей под веками его закрытых глаз. «Очнись, придурок, а не то
Уилсон разом стряхнул морок, резко встал, шумно колыхнув воду, и выбрался из ванны. Застыв голым перед зеркалом, он ощущал себя окончательно обновленным — змеей, которая только что благополучно сбросила выползок.
Однако если он и обновился, то разве что внутри, потому что как раз его
Да не дрогнет сердце твое, когда сотрясется земля!
Ибо Джек Уилсон на самом деле был Пляшущим духом. Давно умерший индеец паиут вернулся на Землю в его теле, дабы осуществить свое пророчество — пусть и с опозданием в один век.
Бреясь, Уилсон косился на татуировки. Как паиут он гордился своим «нарядом». Однако как выпускник Стэнфордского университета и ученый он не в первый раз пожалел о содеянном; пожалуй, эти метины — большая и вредная глупость. В тюрьме все себя изукрашивают — «настоящий мужчина должен». Трудно устоять против этой заразы. Она там разлита в воздухе, как неотвязный запах лизола.
Метр девяносто, могучие мышцы, наработанные неустанными упражнениями, широкое и плоское лицо медного цвета, крупный орлиный нос, черные как ночь глаза и черные как смоль волосы. Стоило ли усугублять свою и без того заметную внешность вызывающими бесчисленными татуировками?
Как у всех индейцев, борода у него была редкая, и брился он без пены. Раз-раз — и готово. Уилсон швырнул в мусорное ведро одноразовую бритву и набросил на себя белоснежный мягкий-премягкий гостиничный халат — ах, словно облако надел!