Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 63)
Наконец Черчилль прервал молчание вопросом:
– Разве не будет выглядеть циничным то, как беззаботно мы обошлись с этими судьбоносными для миллионов людей вопросами? Сожжем бумагу.
– Нет, – сказал Сталин. – Сохраните ее.
У польского вопроса не было такого простого решения. Претендентов на польское государство было два. Одним из них были лондонские поляки, лидеры довоенного правительства, которые бежали в Великобританию после падения Польши и стали польским правительством в изгнании. Другими претендентами на престол были люблинские поляки[263]. Сталин намеревался передвинуть послевоенные границы СССР на запад, чтобы обеспечить буфер против будущего нападения Германии, и люблинские поляки были его любимым инструментом влияния. Они выполнят требования России на границе и будут заботиться о других ее интересах в Польше. Уинстон Черчилль, самый влиятельный голос Запада в польском вопросе, прибыл на Толстовскую конференцию в надежде сделать невозможное и предложить решение, которое удовлетворило бы и лондонских поляков, и люблинских, и, самое главное, Сталина. Рузвельт ясно дал понять, что американские войска после войны отправятся домой как можно скорее, а когда американцы уйдут, то между «белыми снегами Москвы и Белыми Скалами Дувра[264]» не останется ничего, кроме горстки маленьких разоренных европейских стран и Франции с ее обескровленной армией и сильной коммунистической партией.
В сложившихся обстоятельствах, заключил Черчилль, лучше подружиться с медведем, чем бросать ему вызов. Двенадцатого октября Иден сообщил Министерству иностранных дел, что «мы с премьер-министром [пытались] убедить маршала Сталина, насколько важно в интересах англо-советских отношений урегулировать польский вопрос прямо сейчас. <…> Поляки из Лондона и Люблина должны договориться о создании нового межпартийного польского правительства. Если они откажутся или не смогут прийти к соглашению, британское и советское правительства, два великих союзника, вынуждены будут сами прийти к разумному урегулированию».
На следующий день, 13 октября, лидер лондонских поляков Станислав Миколайчик, его министр иностранных дел Тадеуш Ромер и председатель Национального совета Польши профессор Станислав Грабский прибыли в Москву для переговоров. Как и Сталин, Миколайчик был крестьянином по происхождению и политиком по профессии. Еще он был реалистом. Он прибыл в Кремль, ожидая, что Сталин потребует от него переговоров с люблинскими поляками, но не ожидал еще одного требования от советского лидера. «Если вы хотите иметь добрые отношения с советским правительством, – сказал он Миколайчику, – вы можете сделать это, только признав линию Керзона». История этой линии восходит к неудачной попытке революционной России в 1920 году распространить марксистскую доктрину в Польше. С помощью французов поляки отбили атаку, и на конференции 1921 года им была отдана большая часть Восточной Польши: 135 тысяч квадратных километров.
Основным вкладом лорда Керзона, британского министра иностранных дел, давшего название этой линии, было предложение называть новую советско-польскую границу 1920 года «линией перемирия», а не границей. Осенью 1939 года Германия захватила Польшу, и линия Керзона стала демаркационной полосой между оккупированным немцами западом страны и оккупированным Советским Союзом востоком до начала операции «Барбаросса». Когда 9 октября 1944 года началась «Толстовская конференция», Красная армия была на пике мощи и Сталин был полон решимости вернуть себе большую часть Восточной Польши, переданную Советскому Союзу в соответствии с германо-советским пактом о ненападении 1939 года. В этом вопросе его поддержал Черчилль, которому не давало покоя все это пустое пространство между Белыми скалами Дувра и белыми снегами Москвы.
Если во время конференции речь заходила о границах, Черчилль не стеснялся в выражениях. Он сказал Миколайчику: «Я не думаю, что в интересах польского правительства было бы отстраниться от правительства Великобритании». Жертвы, принесенные Британией в «этой войне… дали нам право просить поляков о великом жесте во имя мира в Европе». Возможно, решив, что это прозвучало слишком резко, Черчилль отступил на полшага и предложил компромисс: отложить вопрос о границах Польши до послевоенной конференции. В протоколе отмечается, что присутствовавший на встрече Сталин сказал, что «советское правительство не может принять предложение премьер-министра Черчилля». Ошеломленный премьер «разочарованно и беспомощно развел руками».
На следующий день, 14 октября, незадолго до полудня, Черчилль снова встретился с Миколайчиком и его коллегами. После короткого обмена любезностями Черчилль сказал полякам: «Просто не могу поверить, что вы не можете разобраться с русскими. Если вы договоритесь со мной, я [поговорю] со Сталиным в 16:00». Миколайчик стоял на своем: «Польское правительство не сдаст никаких польских территорий и не согласится присоединиться к люблинским полякам. Я не подпишу своей стране смертный приговор». Черчилль решил, что с него хватит. Он сказал Миколайчику, что ссоры между поляками «не нарушат мира в Европе». А потом добавил: «Из-за своего упрямства вы не понимаете, о чем идет речь. Мы расстанемся не по-хорошему. Мы расскажем миру, насколько вы неразумны. Вы развяжете новую войну, в которой погибнет 25 миллионов человек. Но вам все равно».
Вечером 14 октября обсуждение польского вопроса временно отложили, и Черчилль со Сталиным посетили концерт в Большом театре. Кэтлин Гарриман, которая была в зале в тот вечер, вспоминала, что «премьер-министр припозднился, а UJ [Дядя Джо] прибыл еще позже, поэтому публика не знала, что они в театре, пока не загорелся свет после первого акта. Раздались аплодисменты… и Дядя Джо куда-то скрылся, чтобы премьер-министр смог получить свою порцию оваций. Затем премьер-министр послал [помощника] за Дядей Джо, и они стояли вместе, а аплодисменты продолжались много-много минут. Это было очень, очень впечатляюще; оглушительные хлопки походили на стук ливня по жестяной крыше. Звук шел снизу и со всех сторон, и люди в зале говорили, что они пришли в восторг, увидев двух лидеров, стоящих вместе». Одна из самых удивительных черт Сталина – его сообразительность. Во время антракта один из гостей сравнил «Большую тройку» со Святой Троицей, и Сталин сказал: «Если это так, то Черчилль, должно быть, Святой Дух, потому что он повсюду летает».
На следующий день Черчилль приболел, но к 16 октября почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы нанести еще один удар по полякам. На этот раз его настойчивость, казалось, окупилась. Миколайчик согласился признать линию Керзона, что было большой уступкой с его стороны, но не мог заставить себя согласиться на второе требование Сталина. Вождь хотел, чтобы новая российско-польская граница считалась именно границей, в то время как Миколайчик и его коллеги предпочли бы, чтобы ее воспринимали как демаркационную линию, что было не таким незыблемым понятием. В тот вечер Иден отметил: «Сталин не только хочет, чтобы линия Керзона была новой границей с Польшей, он хочет, чтобы ее еще и называли границей». 17 октября Черчилль, выздоравливавший после тяжелого расстройства желудка, сделал последнюю попытку убедить Миколайчика принять формулировку Сталина. Это была их шестая дискуссия за три дня; как и предыдущие пять, она закончилась ничем. В понимании Миколайчика граница подразумевала государственный статус, а демаркационная линия была чем-то вроде разметки на футбольном поле. Поскольку время истекало, на следующий день Миколайчик пошел на существенную уступку. Он согласился обсудить пограничный вопрос с люблинскими поляками, находившимися под советским контролем. Несколько недель спустя, после того как встреча со Сталиным прошла на удивление хорошо, показалось, что возможен какой-то компромисс с люблинскими поляками. Однако Миколайчик был оппортунистом, а в послевоенной Польше для соглашательства не было места. Оставшиеся в живых члены правительства Польши в изгнании считали его перебежчиком из-за того, что он получил пост в новом правительстве, контролируемом Советским Союзом, а члены «Люблинского комитета», которые составляли правительство, ему не доверяли. В 1947 году Миколайчик бежал в Соединенные Штаты, но перед смертью[265] попросил похоронить их с женой в Польше.
Московская конференция была посвящена моделированию будущего, но в кулуарах обсуждали и настоящее, в частности недавнюю серию советских военных побед. В конце августа и в начале сентября 1944 года немецкая группа армий «Южная Украина» и две румынские армии потеряли более 400 тысяч человек и были вытеснены из Бухареста и Плоешти, чьи нефтяные месторождения держали люфтваффе в воздухе последние четыре года.
К концу сентября Болгария, еще один бывший союзник Германии, перешла на другую сторону, и 57-я советская армия вошла в Западную Болгарию, готовясь к битве с немецкими группами армий «E» и «F» в Югославии. Примерно в то же время русская конно-механизированная группа расчистила проходы через Карпаты по 800-километровому коридору. Однако горный регион – одно из немногих главных препятствий на плоской североевропейской равнине – благоприятствовал оборонявшимся. Бой на Дукельском перевале, расположенном между Польшей и Словакией, вместо шести дней продолжался месяц. В итоге Красная армия победила, но потери – 70 тысяч человек с обеих сторон – оказались серьезнее, чем предполагалось. Русские также столкнулись с ожесточенным сопротивлением во время битвы за столицу Венгрии Будапешт.