Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 60)

Сталин немедленно ответил Черчиллю: «Я думаю, что информация, которую передали вам поляки, сильно преувеличена и не внушает доверия».

К середине августа бои приобрели крайне ожесточенный характер. «Ненависть к этим злодеям росла с каждым часом, – вспоминал позже солдат Армии Крайовой. – Они собирали поляков и ставили их перед танками, чтобы мы не могли стрелять. Это было ужасное зрелище. Еще хуже было видеть, как эти ублюдки продвигаются вперед, убивая несчастных, которых они поймали». По мере того как бои продолжались под палящим солнцем, Варшава разделялась на два лагеря. Немцы контролировали наземную часть города, Армия Крайова – канализацию. В конце августа канализационная система Варшавы стала источником жизненной силы, по ней доставляли еду и воду, перемещали раненых и умиравших. Именно здесь укрывались раненые польские евреи, именно отсюда на раскаленные летние улицы отправлялись подкрепления из разных частей города. В канализационной системе обитала постоянно увеличивающаяся популяция грызунов, которые питались умиравшими и останками мертвых. Однако в крысах был один плюс: они наводили ужас на немцев. Немцы бросали в канализацию ручные гранаты, распыляли на крыс ядовитый газ и прикрепляли к ним прослушивающие устройства, но сами отказывались спускаться в канализацию. После войны генерал Эрих фон дем Бах (-Зелевски), который наблюдал за канализационной кампанией, признался, что ему «ни за что не удалось бы убедить своих солдат спуститься в канализацию и воевать там».

В конце июля в Москву прибыл Станислав Миколайчик, глава польского правительства в изгнании, и Сталин заверил его: «Мы постараемся сделать все возможное, чтобы помочь Варшаве». Несколько дней спустя, когда официальные лица Союзников запросили права на посадку для британских и американских самолетов, доставлявших продовольствие и оружие для Армии Крайовой, им сказали, что «восстание было авантюрой… и советское командование решило снять с себя всякую ответственность за события в Варшаве». Все больше разочаровываясь, Рузвельт и Черчилль 20 августа обратились к Сталину с заявлением: «Нас беспокоит, что подумают во всем мире, если антифашистские силы в Варшаве действительно останутся без помощи. Мы надеемся, что вы немедленно доставите продовольствие и боеприпасы полякам-патриотам в Варшаве или согласитесь помочь нашим самолетам сделать это в ближайшее время». Сталин остался равнодушным. «Рано или поздно, – писал он в ответ, – правда об этой группе преступников, которые предприняли варшавскую авантюру, чтобы захватить власть, станет известна каждому». Когда Черчилль прочитал записку Сталина, его первым побуждением было проигнорировать провокационный тон и еще раз отправить в Варшаву самолеты с припасами. Он обратился к Рузвельту с просьбой опубликовать совместное заявление о польской агонии, но президент отказался: «Я не считаю, что для меня было бы выгодно подписаться под этим посланием к Сталину».

Черчилль сделал последнее обращение к Сталину и Рузвельту 4 сентября. В телеграмме Сталину он описал поведение Советского Союза как «противоречащее духу союзнического сотрудничества, которому мы с вами придаем такое большое значение как в настоящем, так и в будущем». Обращение к Рузвельту было более эмоциональным: «Варшава в руинах. Немцы убивают раненых в больницах. Они заставляют женщин и детей маршировать перед своими танками. В сообщениях о том, что дети воюют против танков с бутылками с зажигательной смесью, нет никакого преувеличения». Рузвельт тоже был потрясен немецкими зверствами, которые он назвал бесчеловечными, но не видел практического способа помочь повстанцам. Польша была по ту сторону Европы и Нормандии. Италия и Тихоокеанская кампания поглощали все ресурсы союзников. Президент также разделил опасения Объединенного комитета начальников штабов, что в случае давления по польскому вопросу Сталин дважды подумает, выполнять ли свое обещание присоединиться к войне на Тихом океане после падения Германии и дать США право атаковать Японию с авиабаз в Сибири.

Наиболее проникновенно польскую трагедию описал Джордж Кеннан, временный поверенный посольства США в Москве. После войны несколько поколений американцев сформировали мнение о Советском Союзе под влиянием двух работ Кеннана: «Длинной телеграммы», написанной в 1946 году, и статьи в журнале «Форин афферс», опубликованной в 1947 году под псевдонимом X. Но обе статьи зародились в эссе «Россия – семь лет спустя», которое Кеннан написал вскоре после восстания в Польше.

Американские концепции коллективной безопасности только кажутся нереальными для Москвы. Российские лидеры на словах придерживаются принципов США и Великобритании, но после открытия второго фронта им больше не нужно соблюдать чрезмерную деликатность. Сейчас их приоритеты меняются, и все они сводятся к одному – к власти. Форма и методы ее достижения вторичны. Москву не волнует, была ли территория коммунистической или нет. Главное, чтобы она находилась под контролем Москвы. Таким образом, СССР стремится стать доминирующей державой в Восточной и Центральной Европе, и только после этого он будет сотрудничать со своими англо-американскими союзниками. В рамках первого пункта СССР будет брать, в рамках второго – отдавать. Никто не сможет остановить Россию, если она полна решимости действовать. Никто не может заставить Россию жертвовать чем-либо, если она полна решимости не доводить дело до конца. <…> Мы должны в молчании склонить головы перед трагедией народа, бывшего нашим союзником, которого мы спасли от своих врагов и не можем спасти от своих друзей.

В дневнике Дейзи Сакли от 6 сентября 1944 года говорится: «В 16:00 През. позвонил из Уоша; сказал, что чувствует себя несчастным, „как вареная сова“. Его голос звучал тяжело, и у него было расстройство желудка. <…> Я очень волнуюсь». Болезнь незаметно подкралась к Рузвельту. Дейзи впервые забеспокоилась о его здоровье, когда он вернулся с Квебекской конференции и пожаловался на усталость. Поскольку Рузвельт выглядел хорошо, она подумала, что он просто перетрудился, но усталость не проходила и по прошествии нескольких недель, казалось, только усилилась. Иногда Рузвельт чувствовал себя настолько уставшим, что не мог «заставить свой мозг работать». Он дважды засыпал, когда писал послание Конгрессу. Но ни Дейзи, ни кто-либо еще во всей стране, за исключением, возможно, полковника Роберта Маккормика из «Чикаго трибюн», газет Херста и нескольких стойких изоляционистов, не хотел верить, что президент серьезно болен. За три срока Рузвельт стал отцом для нации, гарантом спокойствия, который уверенно вел корабль сквозь шторм. Более того, изначально не было веских оснований полагать, что он страдает опасным для жизни заболеванием.

Как и Черчиллю со Сталиным, Рузвельту было за шестьдесят, и бремя войны не могло не стать тяжелым испытанием для человека этого возраста. Более того, по сравнению с Черчиллем, который остановился в Вашингтоне после получения почетной степени Гарварда, и Гарри Гопкинсом, который пережил опасное для жизни заболевание желудка в 1939 году и теперь страдал от пернициозной анемии, болезни печени и множества других недугов, Рузвельт казался относительно здоровым. «Мы все сошлись на том, что это необычно, – писала Дейзи в своем дневнике в конце лета 1943 года. – Кажется, будто испытания и трудности на посту президента… действуют как стимулятор для П. Они заменяют ему упражнения, которые он, в отличие от других людей, не может выполнять».

Эйфория была недолгой. В октябре Рузвельт снова заболел, и на этот раз симптомы нельзя было списать на преходящую болезнь. Все его тело болело, температура поднялась до сорока градусов, а истощение стало ужасающим. Спустя годы после смерти Рузвельта, его личного медика и главного врача военно-морского флота доктора Росса Макинтайра все еще критиковали за то, что он недооценил серьезность состояния президента. На публике Макинтайр часто вел себя именно так. На пресс-конференциях он укорял президента в неряшливой внешности, длительном отсутствии в поле зрения общественности и отмене пресс-конференций из-за простуды или приступа гриппа. На вопросы о резком похудении Рузвельта он с улыбкой отвечал, что главнокомандующий гордится своим «плоским животом».

Впрочем, невролог Стивен Ломазов, который написал статью об отношениях Рузвельта и Макинтайра, считает, что врач знал о том, насколько серьезно болен его пациент, и в ряде случаев тайно приглашал специалистов обследовать Рузвельта. Ломазов считает, что Макинтайр добровольно пожертвовал своей репутацией, чтобы защитить Рузвельта, который хотел, чтобы общественность думала об ухудшении его физического состояния не больше, чем о его полиомиелите. В первые годы войны это было возможно; но со временем несколько дней болезни превратились в несколько недель, а недели затем превратились в месяцы.

Двадцатого марта Рузвельт написал Черчиллю: «Старый приступ гриппа, который продолжался и продолжался, оставил меня с периодически повышающейся температурой, и Росс [Макинтайр] решил… что мне необходимо полностью отдохнуть в течение двух или трех недель в подходящем климате. <…> Я не вижу выхода, и я в ярости». Во время посещения Гайд-парка несколькими днями позже Рузвельт все еще был полон ярости и боли. «Я никогда в жизни не делал ничего подобного», – сказал он Дейзи. Непонятно, что он имел в виду под этим замечанием, но его следующая мысль была столь же четкой, как рентгеновский снимок души. «Роберт Льюис Стивенсон на последней стадии туберкулеза», – сказал он в никуда.