Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 41)
Целью под Курском был советский клин в линии немецких войск шириной 200 километров и длиной 100 километров. Ресурсы, стянутые каждой из сторон, говорили о важности, которую они придавали этому клину. Для его увеличения русские подтянули 1,3 миллиона человек, 1600 танков и 1000 самолетов. Немцы выставили армию из 900 тысяч человек, 2700 танков и 2700 самолетов. Теплым летним вечером в начале июля молодого немецкого танкового офицера, осматривавшего местность в своем секторе, охватило чувство фатализма. Если огромное количество танков, людей и техники, собранных Германией, не поможет прорвать советский клин у Курска, то что поможет? Неукоснительно соблюдая правила безопасности, накануне штурма группа танковых командиров совершила последнюю перекличку. Перед ними расстилалась огромная равнина с многочисленными долинами, рощицами и разбросанными тут и там деревеньками, иногда разрезанными небольшими реками. Самой известной из них была Пена, чей стремительный поток несся между крутыми берегами. Даже в полумраке было видно, что земля благоприятствует защитникам. Равнина немного поднималась к северу и перемежалась тучными кукурузными полями, ограничивавшими видимость.
Второго июля Ставка Верховного Главнокомандования предупредила советских командиров на Курском фронте, что атака ожидается между 3 и 6 июля. Два дня спустя, во время артиллерийского обстрела советских позиций, немецкие войска получили личное сообщение от фюрера.
СОЛДАТЫ РЕЙХА
Сегодня вам предстоит принять участие в наступлении такой важности, что от его исхода может зависеть итог всей войны. Ваша победа как ничто иное покажет всему миру, что сопротивление бесполезно.
Один немецкий офицер углядел некоторую иронию в дате 4 июля, выбранной Гитлером. «День независимости Америки, – сказал он своему сослуживцу, а затем добавил: – И начало конца для Германии».
Атака на северной оконечности советского клина началась 5 июля, в 4:30 утра. Наступление возглавил фаворит Гитлера фельдмаршал Вальтер Модель. Низкорослый и крепко сложенный Модель имел заслуженную репутацию храброго воина и отлично держал оборону, но наступательные действия были ему менее знакомы. Бурый дым, застивший небо с первыми лучами солнца, напомнил некоторым старикам о событиях в Монсе и на хребте Вими[242] четверть века назад.
В то утро Модель столкнулся с серьезной проблемой. Чтобы атаковать врага, его войскам пришлось бы пройти через серию опорных пунктов, уходивших в глубь советской линии обороны. Первые несколько дней мастерство и удача немцев держали противника в страхе. Модель продвинулся на шесть километров в первый день атаки и, при поддержке трех тысяч орудий и тысячи танков, еще на пять километров во второй. Затем, 7 июля, его проверили на прочность недалеко от поселка Поныри, невзрачного комплекса жилых домов, окруженного двумя совхозами и яблоневой рощей. На следующее утро в поисках более легкой цели Модель продвинулся на несколько километров на юг и атаковал Ольховатку. К вечеру небо над городом было кроваво-красным, и десятки новых «Пантер» лежали в канавах вдоль дорог. К 9 июля Константин Рокоссовский, один из самых способных и харизматичных советских генералов, заставил Моделя «откатиться назад» через «ямы и окопы», которые немцы прорвали неделей ранее. Война на северном участке клина была фактически окончена, и победителем был СССР. На южном участке, в секторе Манштейна, немцы продолжали удерживать свои позиции, а в некоторых случаях даже продвинулись вперед. Командовать наступлением на юге Манштейн назначил Германа Гота. Лощеный седовласый Гот имел преимущество, которого был лишен Модель: девять лучших танковых дивизий немецкой армии, в том числе элитные танковые дивизии СС «Мертвая голова», «Райх» и «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», а также достаточное количество танков «Пантера» и «Тигр».
Наступление Гота началось удачно. В первые дни боев его части продвинулись на 25–30 километров; затем, когда советское сопротивление усилилось, танки сгруппировались и пробились к реке Псёл, распугав диких животных и оставив на пышных лугах вдоль берегов шрамы от гусениц. Река была последней естественной преградой на пути к Курску, но впереди ждали километры искусственных препятствий. Гот искал путь наименьшего сопротивления и расположился в районе Прохоровки, административного центра в 80 километрах к югу от Курска. Немцы закрепились на позициях и стали ждать неприятеля. Ранним утром 12 июля сигнальные ракеты сообщили о прибытии 5-й гвардейской танковой армии. Ни одна из сторон не ожидала лобового столкновения. Танк был наступательным оружием, предназначенным для того, чтобы разрезать и разрубать, быстро перемещаясь по полю боя; уличные бои считались прерогативой пехоты. Оценки количества танков, сражавшихся под Прохоровкой 12 июля, сильно разнятся. Наиболее часто приводится цифра 1200 танков и самоходных артиллерийских установок.
По поводу характера боевых действий историки достигли большего согласия. Даже по меркам русской кампании битва под Прохоровкой была чрезвычайно ожесточенной. День был жарким и влажным, а налетавшие грозы были палкой о двух концах. Дождь приносил временное облегчение от изнуряющей жары и заставлял прятаться комаров, но затем палящее летнее солнце снова появлялось из-за облаков, и промокшие насквозь солдаты устремлялись вперед через густую грязь. Танковые экипажи из-за непрерывной стрельбы из орудий рисковали остаться без конечностей, а отсутствие санитарных условий вынуждало людей ходить под себя посреди боя. На Прохоровке пощады не давали – и не просили. Когда снаряд обездвиживал танк, члены экипажа расстреливали оставшиеся снаряды, а затем прыгали на землю и бросали в наступавшего противника зажигательные бомбы и гранаты. Утром они сражались за свою Родину, честь и будущее, но затем в схватке, казалось, дикое опьянение охватило обе стороны, и солдаты, обняв смерть за талию и танцуя с ней по промокшим полям, упивались битвой.
Данные о потерях в сражении под Прохоровкой разнятся. Историк Ричард Овери оценивает потери танков примерно в 700 единиц. Какой бы ни была точная цифра, Гитлер считал ее неприемлемо высокой. Тремя днями ранее союзники начали наступление на Сицилию. Тринадцатого июля Гитлер вызвал Манштейна в «Волчье логово» и приказал ему прервать операцию «Цитадель». Манштейн возразил: «Ни в коем случае нельзя отпускать врага, пока [наши] мобильные резервы не будут разбиты». Это была поразительная смена ролей. Обычно Манштейн призывал к осторожности, а Гитлер – к риску. Тем же вечером, когда на поле боя опустилась темнота, немецкие части начали отход. Через несколько дней Манштейн слег с дизентерией.
В поздравительной телеграмме, которую Рузвельт отправил Сталину после Курской битвы, было также приглашение встретиться один на один. Это был не первый раз, когда президент строил взаимоотношения со Сталиным в обход Черчилля. Не поставив в известность премьер-министра, в мае он попытался организовать встречу с советским лидером на Аляске через Джозефа Дэвиса, пронырливого юриста из Вашингтона с ослепительной улыбкой и склонностью к саморекламе. В свою бытность послом в Москве в 1930-х годах Дэвис был одним из немногих западных дипломатов, поддержавших советские показательные процессы, а его навыки убеждения и саморекламы были таковы, что по возвращении в Вашингтон кинокомпания «Метро-Голдвин-Майер» изобразила его светским святым в фильме «Миссия в Москву», рассказывавшем о жизни Дэвиса в СССР. По просьбе Рузвельта Дэвис вернулся в Москву в 1943 году, чтобы организовать личную встречу президента со Сталиным в Фэрбанксе (Аляска). Сначала Сталин заинтересовался предложением, была даже назначена предварительная дата. Но несколько недель спустя он внезапно передумал, сославшись на военные тяготы. После Курска Рузвельт сделал еще одну попытку договориться о встрече со Сталиным, но снова получил отказ. Отчасти такая реакция Сталина могла быть ответом на обещания о втором фронте, которые так и не были выполнены, и о конвоях, которые так и не пришли. К тому же летом 1943 года Сталин чувствовал себя менее зависимым от своих западных союзников.
Победы под Сталинградом и Курском сделали Советский Союз величайшей материковой державой в мире. И «хозяин замка» чувствовал, что он и его страна имеют право на награду в соответствии с этим высоким статусом. Если «Красная звезда» летом 1943 года восходила, то «Юнион Джек» выглядел потрепанным. Накануне сицилийского вторжения Рузвельт произнес волнующую речь о том, что Америка верна идеалам свободы, но не упомянул о роли Великобритании в этой кампании. «При всем уважении к нашей дружбе, – написал уязвленный Черчилль в резкой, но исполненной достоинства ответной телеграмме, – у британского народа и армии может сложиться впечатление, что их вклад не получил соразмерного или достаточного признания».
Даже по летним меркам 25 июля 1943 года в Вашингтоне было необычно жарко и влажно. Уже в 9:00 люди яростно обмахивались веерами, а термометр показывал, что температура продолжает расти. Около 10:00 на подъездной дорожке у Белого дома показался блестящий черный «паккард», который направился на север, в Шангри-Ла – новое место отдыха президента среди холмов Мэриленда. В журнале Белого дома за 25 июля упоминаются только трое посетителей – президент, Элеонора Рузвельт и их сын Эллиот, – но в машине также сидели Роберт Шервуд, драматург, ставший спичрайтером президента, и Сэмюэль Розенман, давний советник Рузвельта. Около 16:00 два мастера слова работали над президентской речью, когда позвонил Стив Эрли, пресс-секретарь Белого дома. «Муссолини свергнут», – сказал он с сильным южнокаролинским акцентом. Шервуд напрягся. Через два часа половина вашингтонского пресс-корпуса уже стояла на лужайке в Шангри-Ла и засыпала Рузвельта вопросами. Затем случилось непредвиденное: не произошло ничего. За исключением звонка Эрли и сообщения римского радио, других новостей о низвержении дуче не было. «Ну что ж, – сказал Рузвельт, – скоро все прояснится».