Джон Катценбах – Во имя справедливости (страница 49)

— Возможно.

— Что значит «возможно»? А по-моему, сегодня все хотят со мной поговорить. Все хотят знать то, что знаю я. Правда?

— Правда.

— Так скажите же, Кауэрт, стала ли складываться в вашем воображении эпическая картина моих деяний?

— Стала.

— Очень хорошо… А вы везунчик! Многие дорого заплатили бы за то, чтобы оказаться сейчас на вашем месте и выслушать мою «Сагу о Салливане»!

Кауэрт кивнул.

— Ну вот и отлично. Затем я убил молодого человека на кассе в магазине. Это было обычное ограбление. Вы даже не можете себе представить, как трудно раскрыть такое заурядное преступление, Кауэрт. Разумеется, если никто не видел, как вы вошли в магазин и как вы из него вышли… Этот молодой человек был очень мил. Он только пару раз сказал: «Возьмите деньги. Только не убивайте меня. Я учусь в колледже, а тут подрабатываю. Пожалуйста, не убивайте меня!» Разумеется, я его убил. Выстрелом в затылок. Я взял из кассы двести долларов и бутылку кока-колы, чипсы и два шоколадных батончика с полок магазина… — Салливан замолчал. У него на лбу выступил пот. — Если у вас есть вопросы, Кауэрт, не стесняйтесь и спрашивайте.

— Время, дата, место? — с трудом выговорил журналист.

— Жаль, что я не записывал все в блокнот на ваш манер, — усмехнулся Салливан. — Теперь придется рыться в памяти.

Немного подумав, он стал перечислять подробности, названия населенных пунктов, даты и имена своих бесчисленных жертв.

Кауэрт внимательно слушал, изредка вставляя вопросы, чтобы побольше узнать о событиях, описываемых убийцей. Вскоре журналист успокоился. Он уже не пытался представить себе агонию убиваемых людей, а механически фиксировал исповедь приговоренного к смерти человека, не вникая в истинный смысл записываемых слов. Слова Салливана почти утратили связь с внешним миром. Убийца говорил бесстрастным, ровным голосом — так, словно речь шла об уборке картофеля, а не о последних моментах человеческой жизни. Кауэрту казалось, что перед ним сидит исчадие ада.

Ужасное повествование Салливана длилось много часов.

Сержант Роджерс принес приговоренному к смерти его последний ужин, но Салливан отказался от пищи. Традиционный говяжий стейк, картофельное пюре и яблочный пирог так и остались нетронутыми, а Кауэрт продолжал слушать.

Было около одиннадцати часов вечера, когда Салливан закончил свою повесть. На губах его играла еле заметная улыбка.

— Тридцать девять! — с нескрываемой гордостью заявил убийца. — Возможно, это мировой рекорд! Возможно!.. Ах, как бы я хотел побить в этой области все рекорды! — вздохнул Салливан. — Надеюсь, я всех перещеголял. Как вы думаете, Кауэрт? Вам известны интересующие меня цифры?.. Однако, даже если кто-то умудрился убить больше людей, чем я, согласитесь, никто не превзошел меня — как бы это выразиться? — в своеобразии!

— Мистер Салливан, у вас осталось совсем мало времени. Если вы хотите…

— Неужели вы так ничего и не поняли, Кауэрт! — бешено вращая глазами, воскликнул Салливан.

— Но я же только хотел… — развел руками журналист.

— Ваши желания не имеют никакого значения!

— Ну ладно, ладно…

Пристально глядя на Кауэрта сквозь прутья решетки, Салливан набрал побольше воздуху в грудь и прошипел:

— Прежде чем перейти в мир иной, я должен еще кое-что сообщить вам, мистер репортер. Я расскажу вам всю правду о печальной участи Джоанны Шрайвер…

У Кауэрта закружилась голова.

— Это будет своего рода мое предсмертное признание, — продолжал убийца. — Это будут мои последние слова, и я хочу, чтобы они были правдой… Итак, — рассмеялся он, — сейчас я во всем признаюсь, но… вряд ли вы мне поверите! Милая маленькая Джоанна!

— Номер сорок? — подсказал журналист.

— Нет, — расхохотался Салливан, — я ее не убивал.

На лбу у Кауэрта выступил холодный пот.

— Что?!

— Я не убивал Джоанну Шрайвер. Я убил всех, о ком вам сейчас рассказал, но ее я не трогал. Да, я был в округе Эскамбиа, и, если бы она попалась мне там на глаза, я испытал бы сильное искушение изнасиловать это юное создание и выпустить ей кишки. И наверняка именно так я и поступил бы. Но этого не произошло. Как говорится в народе, не срослось. Я ее не убивал.

— А как же письмо?!

— Такое письмо мог написать кто угодно.

— А нож?!

— Да, именно этим ножом и зарезали бедную маленькую Джоанну.

— Я ничего не понимаю!!!

Блэр Салливан схватился за бока и захохотал во все горло.

— Как же я ждал этого момента! — задыхаясь от смеха, проговорил он. — Как давно я хотел увидеть это глупое выражение на вашей физиономии!

— Я…

— Вот именно, Кауэрт! Вы выглядите так, словно это вас посадят на электрический стул, а не меня!

Онемев, журналист тупо таращился на хохотавшего убийцу.

— А вас-то распирало от гордости! Еще бы! Лауреат Пулицеровской премии! Вы считали себя самым умным. Так вот, имейте в виду, мистер лауреат, вы отнюдь не самый умный человек на свете! — Салливан поперхнулся и с надрывом закашлял.

— Расскажите же мне все, — прошептал Кауэрт.

— А время еще есть? — спросил Салливан.

— Есть, — скрипнул зубами журналист.

Салливан вскочил на ноги и стал расхаживать по камере.

— Мне очень холодно, — поежившись, пробормотал он.

— Кто убил Джоанну Шрайвер?

— Вы прекрасно знаете этого человека, — ухмыльнулся заключенный.

Кауэрт был готов провалиться сквозь землю. Камера Салливана, сам убийца и всё вокруг него поплыло перед глазами. Кауэрт судорожно схватился за стул, потом сжал в руках авторучку и блокнот, как утопающий, хватающийся за соломинку. Кассета крутилась в магнитофоне вхолостую.

— Расскажите мне все, — вновь прошептал журналист.

— Вы и вправду хотите это знать?

— Говорите!

— Ну ладно. Представьте себе двух приговоренных к смертной казни преступников, оказавшихся в соседних камерах. Одному из них очень хочется выйти на свободу, потому что у приговорившего его к смерти суда на самом деле не было для этого никаких веских оснований и улик и его осудили расисты-присяжные, для которых любой негр прежде всего убийца и насильник. Разумеется, этого преступника осудили за дело. Но ведь его вина, в сущности, не была доказана. Поэтому этот убийца считал вынесенный ему приговор несправедливым. Второй же преступник прекрасно понимал, что от электрического стула ему в любом случае не отвертеться. Он знал, что может добиться отсрочки казни, но это не будет длиться вечно. При этом его терзала мысль о том, что он так и не отомстил тем, кого ненавидит больше всего на свете. Он желал совершить эту месть хоть на краю собственной могилы. И это была страшная месть, такая страшная, что поручить отомстить за него он мог только одному человеку на свете.

— Кому?!

— Такому же человеку, как и он сам, — пригвоздив Кауэрта взглядом к стулу, прошипел Салливан, — другому кровожадному убийце.

От ужаса журналист был не в силах вымолвить ни слова.

— Эти преступники разговорились и обнаружили ряд любопытных совпадений. Например, они были в некоторых местах в одно и то же время и при этом на очень похожих автомобилях. Поэтому они разработали очень хитрый план, ну просто дьявольски изощренный план. Преступник, обреченный на электрический стул, должен был взять на себя вину второго убийцы, который, оказавшись наконец на свободе, должен был выполнить одно его поручение. Ну что? Ситуация проясняется?

Кауэрт оцепенел, приготовившись к самому страшному.

— Видите ли, Кауэрт, даже такой глупец, как вы, не поверил бы нам, сложись все немного по-другому. А так вы попались в нашу ловушку. Еще бы вам было в нее не попасться! Подумать только, с одной стороны, несчастный, несправедливо обвиненный в убийстве негр — жертва расизма и предрассудков! А с другой стороны, извращенец-белый — кровопийца, маньяк, серийный убийца! Какая тема для статьи! Читая ее, я прослезился от умиления. И все, что мне нужно было для этого сделать, — сказать вам про нож и в нужный момент написать письмо родителям этой девчонки. И при этом мне обязательно нужно было отрицать свою причастность к этому убийству. Кстати, это было совсем не трудно, ведь я же ее не убивал! Чтобы в ложь поверили, в ней должна быть крупица правды. Видите ли, если бы я вот так просто взял и заявил, что это я убил Джоанну Шрайвер, вы наверняка умудрились бы доказать, что я этого не делал. А стоило мне начать это отрицать, как вы и другие ваши слабоумные коллеги в газетах и на телевидении немедленно перестали сомневаться в том, что убийца этой девочки именно я. С помощью этой уловки я приоткрыл ворота тюрьмы, а вы распахнули их настежь, и Роберт Эрл Фергюсон вышел на свободу! — с хриплым смехом подытожил Салливан.

— Чем вы можете доказать, что это правда?

— Двумя трупами в доме на Тарпон-драйв. Это номер сорок и номер сорок один.

— А зачем вы все это мне сейчас рассказали?

— Видите ли, — с торжествующим видом заявил Салливан, — об этом мы с Робертом Эрлом Фергюсоном, конечно, не договаривались. Перерезав горло обитателям дома на Тарпон-драйв, он считает, что выполнил данное мне обещание, в обмен на которое я подарил ему жизнь. Но ведь тем самым он обрек меня на смерть. Вы не находите, что это несколько несправедливо?.. Роберт Эрл Фергюсон не учел того обстоятельства, что у Блэра Салливана очень длинные руки! — Убийца покачал бритой головой. — Кроме того, Кауэрт, я не тот человек, которому стоит безоговорочно доверять. Как знать, может, вы поможете мне отправить на тот свет и Роберта Эрла Фергюсона. В этом случае число моих жертв возрастет до сорока двух. Видите, я упорно иду на рекорд!.. Ну как? Вам понравилась моя последняя шутка, которую я сыграл с Фергюсоном?