Джон Катценбах – Во имя справедливости (страница 15)

— И выставить потом суду счет на двадцать тысяч долларов?

— Видите ли, защищать убийцу — хлопотное дело.

— И — по таксе сто долларов в час — довольно прибыльное.

— При чем тут деньги?! Я чуть не поплатился своей репутацией. Несколько недель в Пачуле со мной вообще никто не разговаривал. На меня смотрели как на прокаженного. Как на иуду. И все потому, что я представлял в суде интересы этого парня. Со мной больше не здоровались. Увидев меня, люди переходили на другую сторону улицы. Пачула — маленький город. Представьте себе, сколько денег я потерял из-за того, что люди перестали обращаться ко мне за услугами, потому что я защищал Фергюсона. Подумайте об этом, прежде чем клеймить меня позором! — У адвоката был такой расстроенный вид, словно это его приговорили к смертной казни.

— Вам приходилось до этого защищать убийц?

— Да, пару раз.

— Этим убийцам тоже грозил электрический стул?

— Нет. Это были, так сказать, бытовые драмы. Ну представьте себе, поссорились муж с женой. У одного кончились доводы, и в дело пошел пистолет, — рассмеялся адвокат. — Речь шла о непреднамеренных убийствах. В самых неприятных случаях — об убийствах без отягчающих обстоятельств. Кроме того, мне часто приходится участвовать в делах, касающихся гибели в автомобильных катастрофах. Ну, например, сын сотрудника местной администрации напился и на полном ходу врезался в другую машину. Все, кто в ней был, погибли… Впрочем, между защитой пешехода, перешедшего улицу на красный свет, и защитой убийцы, в сущности, мало разницы. В обоих случаях нужно просто честно выполнить свой долг.

— Вот оно как… — пробормотал строчивший в блокноте Кауэрт, стараясь не смотреть в глаза адвокату. — Расскажите же мне, как вы защищали Фергюсона.

— А что там рассказывать? Я потребовал перенести рассмотрение дела в другой город, но мое требование отклонили. Я потребовал, чтобы признание Фергюсона сочли недействительным, но мое требование отклонили. Я сказал Фергюсону: «Ты должен раскаяться и во всем признаться. Тогда тебя не казнят, а просто приговорят к двадцати пяти годам тюрьмы без права амнистии. Когда выйдешь, поживешь чуть-чуть на свободе». А он ни в какую, упрямый. И всем своим видом показывал, как он всех тут презирает. Он все время повторял: «Я этого не делал». А мне-то что оставалось делать? Я попытался добиться такого состава присяжных, который отнесся бы к Фергюсону беспристрастно. Как бы не так! Я твердил о презумпции невиновности, пока не посинел. В конечном счете мы проиграли дело. Ну и что тут рассказывать?

— Почему вы не вызвали в суд бабушку Фергюсона, которая может подтвердить его алиби?

— Ей бы все равно никто не поверил. Вы разговаривали с этой старой перечницей? Ей хоть какие улики предъяви, все равно будет стоять на том, что ее обожаемый внучек — ходячее совершенство — и мухи не обидит. При этом никто, кроме нее, так не думает. Если бы она появилась в суде и начала нести свой бред, было бы только хуже.

— Честно говоря, трудно представить себе что-то хуже случившегося.

— Это нам только теперь понятно, мистер Кауэрт.

— А если она говорит правду?

— Повторяю: ей никто бы не поверил.

— А как насчет машины Фергюсона?

— Это вообще ни в какие ворота не лезет. Эта слабоумная учительница сама призналась в том, что как следует не разглядела цвет его машины. Прямо в суде. А присяжные и ухом не повели.

— А вы знали, что, прежде чем показать ей фотографию машины, полицейские сказали, что Фергюсон уже во всем признался?

— Что?! Нет, такого она мне не говорила!

— А мне сказала.

— Вот это да!

Адвокат налил себе еще бурбона и жадно прильнул губами к стакану.

«Бедный, бедный Фергюсон!» — подумал Кауэрт, наблюдая за адвокатом.

— А как насчет группы крови?

— Тип — ноль. Резус-фактор положительный. Такая кровь у доброй половины мужского населения этого округа. Можете не сомневаться. Я провел перекрестный допрос судебных экспертов и спросил их, почему они не определили ферментную основу крови, не провели генетический скрининг или не сделали каких-нибудь других надежных анализов такого рода. Разумеется, я заранее знал, что мне ответят. Ведь они определили ту же группу крови, что и у Фергюсона. Чего же еще было нужно? Зачем им нужны были другие анализы, способные поставить личность убийцы под сомнение? А тут еще сам Фергюсон сидел на суде с видом разоблаченного подлого преступника…

— А его признание?

— Его не должны были учитывать. Я думаю, Фергюсона били, пока он во всем не признался. Но даже такое признание нельзя просто так разорвать и выкинуть. Присяжным оставалось только верить собственным словам Фергюсона. Они спрашивали его: «Вы делали это? Вы делали то?» — а он все время отвечал им: «Да. Да. Да». Что я мог поделать?! Но я старался! Я старался изо всех сил! Я твердил о презумпции невиновности. Я твердил об отсутствии прямых улик. Я спрашивал присяжных: «Где орудие убийства? Где улики, которые прямо показывают на Фергюсона?» Я объяснил им, что нельзя совершить убийство и остаться совершенно незапятнанным. А на Фергюсоне не было ни пятнышка. Я повторял это до умопомрачения. Уверяю вас, я сделал все, что было в человеческих силах. Но все напрасно. Я смотрел на присяжных и прекрасно понимал, что им плевать на мои слова. Их интересовало только его признание — эта бумага с его же собственными словами. Он сам посадил себя на электрический стул, как на стульчак унитаза. Все в Пачуле были шокированы убийством девочки, и им ужасно хотелось поскорее отомстить убийце, постараться забыть об этом ужасе и жить дальше так, как они жили раньше. Во всей Пачуле не нашлось бы и двух человек, которые пожелали бы заступиться за Фергюсона. И что-то было в его поведении отталкивающее. Его не любили даже другие чернокожие… Нет, я не хочу сказать, что о предрассудках не может идти и речи, но…

— В число присяжных входили одни белые. Вы что, не могли найти ни одного подходящего негра?

— Я находил, снова и снова. Но обвинение каждый раз пользовалось своим правом и отклоняло их кандидатуры.

— И вы не протестовали?

— Протестовал. Но мои протесты все время отклонялись. Хотя их и заносили в протокол. Может, это обстоятельство поможет при апелляции?

— И вас все это совершенно не беспокоит?

— В каком смысле?

— Из ваших собственных слов следует, что суд над Фергюсоном был необъективным и, возможно, Фергюсон ни в чем не виноват. И при этом он сидит сейчас в камере смертников.

— Даже не знаю, — пожал плечами адвокат. — Суд? Да, суд был паршивым. А насчет невиновности я не знаю. Он же сам во всем признался!

— Но вы же сказали, что признание у него могли вынудить побоями!

— Да, но…

— Что?

— Может, у меня старомодные взгляды, но мне кажется, что невиновного человека ни за что не заставить себя оговорить.

— Однако, — ледяным тоном проговорил Кауэрт, — судебная практика полна примеров вынужденных и подтасованных признаний, не так ли?

— Ну да.

— Таких примеров сотни. Даже тысячи.

— Конечно. — Адвокат опустил глаза и покраснел. — Но теперь, когда делом Фергюсона занимается Рой Блэк и вы тут появились… Может, вы и напишете что-нибудь такое, что станет хорошей встряской для здешнего судьи и даже привлечет к себе внимание губернатора штата. Может, все и прояснится?

— Думаете, прояснится? Не исключено. Бывают же судебные ошибки. Но они всплывают только со временем.

— Хорошо бы достаточно быстро, чтобы спасти невиновного человека от электрического стула.

— Хорошо бы…

«Да ведь ты же сам посадил Фергюсона на электрический стул! — подумал Кауэрт. — Тебя же больше волнует, кто с тобой здоровается на улице, чем человеческая жизнь!»

Адвокат ерзал на стуле. В его стакане с бурбоном позванивали кубики льда.

Ночь опустилась над Пачулой. Казалось, городок канул в черную бездну. Кауэрт медленно шел по улице сквозь пятна света от немногочисленных уличных фонарей и редких, еще не погашенных витрин магазинов. Освещения было так мало, что оно казалось призрачным, словно с наступлением ночи Пачула превращалась в царство тьмы. Было свежо, как за городом. Тишина стояла такая, что, казалось, ее можно пощупать руками. Звук шагов Кауэрта далеко разносился в этой тишине.

Тем вечером ему долго не удавалось заснуть. Громкие пьяные голоса в баре мотеля, скрип кровати за стенкой, хлопавшие двери, звук работавшего автомата с газированной водой — все это нервировало Кауэрта, мешало ему разобраться в том, что он увидел и услышал. Он уснул глубоко за полночь, но сон не принес облегчения.

Во сне он медленно ехал на машине по охваченным беспорядками улицам Майами. Пламя пожаров освещало машину, отбрасывая на асфальт перед ней страшные тени. Журналист ехал медленно и осторожно, объезжая груды битых бутылок и ломаной мебели. При этом он понимал, что приближается к эпицентру беспорядков, но такова была его работа — он должен был все увидеть своими глазами и записать. Свернув за угол, он внезапно увидел обезумевших людей. Они кривлялись и крушили все вокруг, приближаясь к нему среди всполохов пламени. Толпа что-то орала. Кауэрту казалось, что все эти люди выкрикивают его имя. Внезапно в соседней машине раздался пронзительный вопль. Обернувшись, репортер увидел, что кричит убитая девочка. Не успел он спросить, зачем она здесь, как толпа окружила его машину. Кауэрт увидел лицо Роберта Эрла Фергюсона. Потом его машину стали раскачивать. Она дергалась вперед и назад и из стороны в сторону, как корабль посреди разбушевавшегося океана. Потом Кауэрта схватили и стали тащить из машины. Девочку тоже вытащили из машины, но она вырвалась из тянувшихся к ней рук. Внезапно ее лицо исказила гримаса ужаса, и она закричала: «Спаси меня, папа!»