Джон Катценбах – Особый склад ума (страница 40)
Интересно, подумалось ей, почему приманки, самые популярные у рыб, чаще всего не имеют особого сходства с существами, послужившими для них прототипами? Зачастую приманка, на которую ловится самая большая рыба, лишь отдаленно напоминает формой или цветом соответствующее лакомство. Это сплошное надувательство, скрывающее в себе смертоносный крючок.
Сьюзен вернула коробку обратно на полку и потянулась за длинным рыбным ножом. Достав его из черных ножен из кожзаменителя, она провела пальцем по тупой стороне лезвия. Оно было узкое, немного изогнутое, словно ухмылка палача, а режущий край был острый как бритва. Сьюзен переложила нож из одной руки в другую и осторожно, чтобы не порезаться, поднесла к острию кончик пальца. Она постояла неподвижно. Затем быстро вскинула нож вверх, к глазам, и остановила в нескольких дюймах от лица.
— Примерно так, — пробормотала она себе под нос и сделала быстрый выпад вперед, как незадолго до того в комнате матери, только теперь рассекла воздух не голой рукой, а ножом, прислушиваясь, не свистнет ли он в воздухе.
«Без звука, — подумала она, — без предупреждения. Так и не узнаешь, что приближается смерть».
Она передернула плечами, словно содрогнувшись, вернула нож в чехол и положила обратно на полку. Затем она вернулась к компьютеру и быстро напечатала:
Почему ты преследуешь меня?
Чего ты хочешь?
А затем прибавила, почти жалобно:
Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
Сьюзен посмотрела на слова, которые только что написала, глубоко вздохнула и принялась их зашифровывать, превращая в головоломку, которую смогла бы разместить в журнале в своей колонке.
«Послушай, Мата Хари, — прошептала она, обращаясь к своему второму „я“, — постарайся придумать что-нибудь по-настоящему трудное и головоломное. Пусть ему понадобится побольше времени, чтобы разгадать новую загадку. Дело в том, что мне хотелось бы иметь в запасе несколько дней, за которые я смогла бы придумать, как поступить дальше».
Диана сидела на краю кровати и думала о метастазах, медленно съедающих ее изнутри. Как ни странно, ей был интересен ее враг, хотя и с какой-то извращенной точки зрения. С какой стати болезнь прицепилась к ее поджелудочной железе? Это казалось Диане капризом вероломной судьбы. За свою жизнь она часто беспокоилась о различных вещах, но ей никогда и в голову не приходило, что подведет ее именно этот столь глубоко запрятанный орган.
«Хотелось бы знать, — подумала пожилая женщина, пожав плечами, как иногда ей приходилось делать, — на что она похожа, эта поджелудочная железа, и какого она цвета? Может, красная? Или зеленая либо лиловая? И как выглядят на ней пятнышки злокачественной опухоли? Наверное, черные? И чем она занималась раньше, эта железа, до того как принялась медленно убивать свою хозяйку? Зачем она нужна человеку? И для чего вообще нужны все эти внутренние органы, эти печень, желудок, почки, прямая кишка и остальной кишечник? И почему болезнь не затронула их?» Диана относилась к своим тканям и органам как к деталям какого-то двигателя внутреннего сгорания, который может плохо работать из-за низкого качества бензина. Ей вдруг захотелось засунуть руку поглубже в свой организм, одним махом вырвать вышедший из строя орган, а потом бросить его на пол и, как следует отчитав, запретить ему себя убивать. Ее переполняли гнев и чувство неистовой ярости оттого, что какой-то невесть куда запрятанный незначительный орган, сущее ничтожество, какая-то малявка, собрался лишить ее жизни. «Нужно срочно что-то с этим делать, — сказала она себе. — Надо как-то брать ситуацию под контроль».
Тут она вспомнила, как много лет назад взяла в свои руки собственную жизнь, и решила: нужно то же самое сделать и со своей смертью.
Встав, она пересекла комнату. Дожди на островах Киз яростные, подумала Диана. Небесные хляби вдруг разверзаются, и начинается сущий потоп — типа того, который приключился этим вечером. Казалось, небеса взбесились и обрушили на архипелаг черную стену воды, падение которой сотрясло и ослепило весь окружающий мир.
А тот, другой, дождь, который она помнит до сих пор, был холодный и неприятный на ощупь. Он словно плевался на нее и шипел от злости. Он был какой-то тревожный, готовый поддержать все страхи, которые рождались в ней, как лава в вулкане, а потом извергались, выползая наружу. У того дождя не было решительности, грозовых ливней на островах Киз, к которым она так успела привыкнуть. И в ту ночь, когда она оставила дом, расставшись с прошлым и со всем, что у нее было в первые тридцать лет жизни, на беглянку пролился целый дождь сомнений.
В дальнем углу стенного шкафа у себя в спальне она хранила маленькую шкатулку, которую теперь нашла позади кое-каких старых полотен, засохших тюбиков с краской и кистей. Около секунды она бранила себя за то, что забросила живопись. «Для этого не было никакой причины, — сказала она. — Даже если ты умираешь».
Она не подозревала, что ее действия невольно воспроизводят действия дочери и она бессознательно подражает ей. Только если Сьюзен взяла в чулане нож, то Диана отыскала в своем стенном шкафу маленькую шкатулку с запрятанными в нее разными памятными вещицами.
Шкатулка была сделана из темного дешевого металла. Когда-то на ней имелся замочек, но ключ от него потерялся, и шкатулку пришлось вскрывать, в результате чего замок вышел из строя, и теперь шкатулка закрывалась на простую защелку. Диана считала, что это касается и большинства воспоминаний: не важно, насколько далеко они на первый взгляд запрятаны, — на самом деле они заперты не так уж надежно, так что извлечь их бывает проще простого.
Стоя рядом с кроватью, она медленно открыла шкатулку и выложила ее содержимое на покрывало. Прошло много лет с тех пор, как она что-то в нее клала, и не меньше времени утекло с тех пор, как она что-то из нее вынимала. Наверху лежали разные документы: копия завещания, согласно которому то немногое, чем она владела, делилось поровну между ее детьми, страховой полис на небольшую сумму денег, а также копия купчей на дом. Под этими документами лежало несколько разрозненных фотографий, короткий список имен и адресов, отпечатанный на машинке, письмо от ее поверенного и глянцевый листок, вырванный из журнала.
Диана в первую очередь взяла вырванную страницу и тяжело уселась на кровать. На нижнем поле был напечатан порядковый номер: «52». Рядом с ним мелким шрифтом было набрано:
На этом листке было три столбца. Первые два были озаглавлены
В третьей колонке было всего лишь одно объявление:
С большим прискорбием в нашей школе узнали о недавнем уходе из жизни Джеффри Митчелла, преподавателя истории. Мистер Митчелл, помимо всего прочего, являлся превосходным скрипачом. Ученики и преподаватели отдавали должное его энергии, преданности делу и остроумию, которые ярко проявились за долгие годы его работы в школе. Его будет недоставать всем, кто любит историю и классическую музыку.
Диане захотелось сплюнуть. Ее язык явственно ощутил привкус желчи.
— Его и вправду будет недоставать — всем, кого он не успел отправить на тот свет!.. — гневно прошептала она себе под нос.
Она держала страничку из журнала в руке и пыталась вспомнить чувства, которые испытала в день, когда ее впервые увидела. Изумление. Облегчение. А затем, как ни странно, она поняла, что не ощущает свободы, радостного и бодрящего чувства спасения, потому что эти строчки говорили ей, что теперь она избавилась от самого страшного своего страха — страха быть найденной им. Но этого освобождения от тревоги и беспокойства не произошло. Вместо этого единственным, что она ощутила в душе, оказалось не перестающее ее мучить сомнение. Слова в журнале говорили одно, а она… Словом, она никак не могла до конца поверить в написанное.
Диана отложила журнальную страницу в сторону и взялась за письмо.
В верхней части листка находился угловой штамп поверенного, работающего в маленькой адвокатской фирме в Трентоне, штат Нью-Джерси.
Письмо было адресовано некой
Дорогая госпожа Джонс!
Я понимаю, что на самом деле вас зовут иначе, и при других обстоятельствах поостерегся бы писать письмо лицу с вымышленным именем, но, принимая во внимание вашу ситуацию, постараюсь помочь вам чем смогу.
Мистер Митчелл, ваш муж, с которым вы проживаете раздельно, связался со мной примерно за две недели до своей смерти. Как это ни удивительно, он сказал мне, что почувствовал приближение смерти, а потому пожелал привести свои земные дела в порядок. Я написал для него завещание. Он оставил немалое количество книг для местной библиотеки, а средства, вырученные от продажи всего остального, чем он владел, по его последней воле передавались местной церковной общине и Обществу камерной музыки. У него имелось немного ценных бумаг, и сбережения его были также весьма невелики.