Джон Катценбах – Что будет дальше? (страница 39)

Неожиданно лицо лейтенанта смягчилось, на губах появилось что-то вроде улыбки, и, подмигнув одному из солдат, он, ткнув пальцем в Томми, сказал:

— А благодаря этому парню с телевидения ваши задницы, ребята, прославятся на весь мир. Верно я говорю, Томми?

Томми улыбнулся в ответ и сказал:

— Сделаем в лучшем виде, лейтенант. Картинка будет — закачаешься.

Один из морпехов наклонился к Томми, хлопнул его рукой по колену и прокричал:

— Давай, журналист, твою мать, не подведи! Сделай нас звездами Интернета!

Адриан повернулся чуть боком и попытался рассмотреть в узкое окно бойницы пейзаж, проносящийся за окном «хаммера». Вдоль дороги тянулись глинобитные дома, многие из которых были сожжены или разрушены огнем крупнокалиберного оружия. Поваленные пальмы лежали вдоль обочины. Проезжавшей бронетехникой в придорожную канаву были сброшены черные кузовы сгоревших дотла машин. В какой-то момент «хаммер» вильнул и объехал огромную груду развороченного взрывом и обгоревшего металла: прямое попадание ракеты, детонация боеприпасов и последующий пожар изменили силуэт танка практически до неузнаваемости. Из водительского люка свисало к земле обгоревшее тело механика, который так и не смог выбраться из огня. Кто-то из морпехов, сидевших рядом с Адрианом, процедил сквозь зубы: «С авиацией шутки плохи. Против самолетов на танке не попрешь».

«Хаммер» несся вперед по истерзанной взрывами дороге, а Томми, наклонившись к самому ветровому стеклу, продолжал снимать. Большую профессиональную камеру «Sony» он прижимал к плечу как свое единственное оружие. Что он видел в крохотном зрачке визира — оставалось только догадываться: мир вокруг был затянут пеленой пыли и дыма. У Адриана першило в горле, он закашлялся. Не отрываясь от камеры, Томми сказал:

— Да, отец, тут не курорт, особенно с непривычки. Ничего, скоро освоишься. И потом, это ведь просто пыль, остатки кордита из снарядов, ну, нефть где-то в скважинах горит… Это все ерунда. Вот когда наткнешься на пролежавшие пару дней под палящим солнцем трупы, вот тогда тебя и начинает по-настоящему наизнанку выворачивать.

Томми опустил камеру и, помолчав, вновь обратился к отцу:

— Я за этот репортаж кучу премий посмертно отхватил. Да ты, наверное, сам знаешь. Мне удалось заснять все, от начала до конца: от той самой секунды, когда машина подорвалась на фугасе и нас стали расстреливать из засады, до авианалета на позиции противника, когда наши прикрывали нас с воздуха. Даже когда меня убили, я не выпустил из рук камеру, и она продолжала снимать уже после моей смерти. Запись сначала выложили в Интернет. Ты, кстати, знаешь, что этот ролик был просмотрен и скачан больше трех миллионов раз? Ну а уже потом его показали по телевидению. Один из самых опытных и заслуженных ведущих собрал на показ множество журналистов и произнес перед собравшимися вступительную речь. Ты знаешь, мне она даже понравилась. Он говорил о военных журналистах. Начал с Фрэнка Капры и Эрни Пайла, потом перешел к тем ребятам, которые освещали войну во Вьетнаме. Я, кстати, думаю, что дядя Брайан наверняка встречался с некоторыми из них. Они ведь шли в бой рядом с солдатами, только со своими пленочными «Никонами» на шее да с блокнотами в руках. У них в те годы даже бронежилетов не было. Ведущий проникновенно и, пожалуй, даже искренне говорил о традициях, о верности профессии, без лишнего пафоса завернул что-то о профессиональном долге и даже о священном служении обществу. Но мы-то с тобой, отец, знаем, что я здесь оказался просто потому, что мне нравилось снимать. А в обычной жизни мне не хватало впечатлений. Экстрима хотелось. Сам понимаешь: где, как не здесь, можно получить все это с лихвой. Для журналиста-телевизионщика нет ничего лучше, чем нестись через пустыню с отделением отмороженных морских пехотинцев и снимать, снимать, снимать… Пусть даже в конечном итоге это и будет стоить тебе жизни.

— Это ты точно заметил, что мы отмороженные, — перекрывая завывания ветра в открытом люке, прокричал пулеметчик, — отмороженнее не придумаешь.

— Томми, я вот хотел… — преодолевая удушливый кашель, прохрипел Адриан.

— Нет, папа, послушай ты меня. У нас мало времени. Сейчас все так закрутится — не до разговоров будет. Я потом попытаюсь к тебе заглянуть, когда все немного успокоится, но сейчас нам нужно разобраться в главном…

— Томми, пожалуйста…

— Нет, отец, слушай…

Выбравшись на более-менее ровный участок дороги, «хаммер» стал набирать скорость. Морской пехотинец, который сидел за рулем, присвистнул и сказал:

— Ну что, ребята, скоро самая хрень и начнется. Что я могу вам сказать, мужики? Берегите яйца. Кое-кому из нас они, может быть, еще пригодятся.

Адриан никак не мог понять, как люди, которых, как он прекрасно знал, уже нет в живых, могут говорить о собственной смерти, причем, судя по всему, еще до того, как она наступила. Сам-то он прекрасно знал по сообщениям в прессе, чем все это кончилось тогда, уже шесть лет назад. Ему оставалось только крепче сжимать руками поручень над головой и слушать спокойный и уверенный голос сына.

— Вернись к тому, что ты уже знаешь. Ты ведь немало понял, читая эту «Энциклопедию убийств». Все, что тебе нужно, есть в этой книге. Попробуй представить себе то же самое, но учитывая, что прошло время и мир изменился. Вспомни про новые возможности, новые технологии…

— Но, Томми, как же я смогу… — попытался возразить Адриан, но сын резко обернулся к нему и, посмотрев прямо в глаза, сказал:

— Папа, подумай: почему я здесь оказался?

— Ты хотел снять документальный фильм. Ты мечтал об этом. Ты обошел множество кабинетов, прежде чем тебе дали разрешение не просто поснимать морских пехотинцев, а пожить среди них. Практически стать одним из них. Я прекрасно помню, как ты радовался, отправляясь в эту командировку…

— Ладно, отец, давай только без лишних эмоций. Наш разговор сейчас о другом.

— Если бы ты знал, Томми, как мне тебя не хватает! А мама… она ведь так и не оправилась после твоей гибели. Я никогда больше не видел ее такой, как прежде. Твоя смерть убила и ее.

— Я знаю, отец. Все знаю. Я прекрасно понимаю, что нет ничего страшнее для матери, чем потерять ребенка. Не важно, в какой ситуации, при каких обстоятельствах. Вот почему так важно разыскать эту пропавшую девчонку Дженнифер.

— Но, Томми, ты ведь прекрасно знаешь, что мне осталось недолго. Я, считай, уже умираю…

Один из морпехов, сидевший за пулеметом, выставленным в боковое окно «хаммера», обернулся к Адриану Томасу и сказал:

— Слушай, старикан, мы все умираем. И это дело начинается прямо со дня нашего рождения. Родился — и, считай, начал умирать. Так что лучше заткнись и послушай Томми. Это я тебе говорю. Сколько раз мы с ним спорили — и он всегда прав оказывался. Наш Томми знает, что говорит.

Остальные солдаты, не отрываясь от прицелов, покивали в знак согласия.

— Дженнифер! Отец, слышишь, что я говорю: Дженнифер. Ты пойми, меня уже нет, мамы нет, дяди Брайана нет. Умерли многие, многие люди, друзья, родственники, собаки, наконец. — Он засмеялся, хотя Адриан никак не мог взять в толк, что смешного было в этих словах. — Мы все уже умерли. Но Дженнифер — жива. Пока жива. И ты это прекрасно знаешь. А если не знаешь, то чувствуешь. Весь накопленный тобой опыт, твое образование, бесчисленное количество книг, которые ты прочел, — все это вселяет в тебя уверенность, что девчонка жива.

— Твою мать! Держись крепче! — донеслось вдруг с водительского сиденья, и машина, подпрыгнув на какой-то кочке, чуть не перевернулась.

Томми придержал отца за колено, чтобы тот не взлетел над сиденьем слишком высоко, а Адриан в свою очередь непроизвольно вскинул руки, чтобы обнять сына, защитить его, оградить от того, что вот-вот неминуемо должно было случиться. Он потянулся вперед, но его поднятые руки, не найдя опоры, вновь бессильно повисли в воздухе.

— Отец, ты пойми: главное — уметь видеть. Ты это умеешь. И не менее важно уметь объяснить и показать людям, что ты увидел. Ты же преподаватель, ты ведь этим всю жизнь занимался. Сложи эту мозаику, проанализируй всю имеющуюся информацию — и ты увидишь, как все встанет на свои места. Ты станешь мудрее, сильнее. Давай же, вперед! Вспомни, что ты чувствовал, когда читал про тех англичан, которые убивали детей пятьдесят лет назад. Вспомни все фотографии, вспомни записи допросов. А теперь скажи: зачем, зачем они это делали? Давай, отец, это же по твоей части. Ты в этом разбираешься, как никто другой.

— Но, Томми…

— Нет, отец. Времени нет на лишние разговоры. Сейчас начнется. Ты разве не помнишь, как я однажды сказал тебе, почему хочу снимать документальное кино? Да потому, что изображение — это истина, без всякой примеси. Когда я показываю то, что снял, никто не может упрекнуть меня во лжи. Так работаю не я один, мы все — журналисты, документалисты, операторы, — все хотим донести до людей правду. Камера — вот наше оружие. Она не даст нам соврать. Когда так живешь — понимаешь, что жизнь проходит не зря. Подумай об этом, отец. Ч-черт! Ну вот. Все, конец.

Адриан хотел было что-то сказать, но взрыв, раздавшийся под днищем машины, казалось, расколол мир на части. «Хаммер» взлетел в воздух так, словно на него перестал действовать закон всемирного тяготения. Пламя и дым, мгновенно заполнившие кузов машины, отбросили Адриана к заднему борту. На мгновение стало темно. Адриан Томас даже подумал, что теряет сознание. В то же время все запахи еще сильнее ударили ему в нос, все звуки стократно усилились. У старого профессора кружилась голова. Все его тело болело, словно впечатанное в стальной лист борта взрывной волной. Он попытался оглядеться и разыскать Томми, но ему сразу же бросились в глаза истерзанные, разодранные в клочья тела тех, кто еще недавно ехал с ним рядом в кузове ревущей машины. Живые люди в доли секунды превратились в мешанину из фрагментов человеческих тел.