Джон Катценбах – Что будет дальше? (страница 130)

Профессор Парсонс переложил курсовую, выполненную мисс Риггинс, в папку работ, которые он собирался раздать студентам после следующей лекции — последней в этом семестре. Затем он с неохотой взялся за проверку сочинения очередного восемнадцатилетнего оболтуса, которое ему предстояло прочитать и оценить. Профессор недовольно поморщился, когда буквально во втором предложении открывающего работу абзаца наткнулся на пропущенную опечатку.

— Они что, не умеют пользоваться компьютерной проверкой орфографии? — недовольно пробормотал он. — Неужели нельзя просто прочитать собственную работу, перед тем как сдаешь ее преподавателю?

Сердито скрипнув ручкой, он обвел ошибочно напечатанную букву красной линией и поставил на полях работы жирную красную галочку.

Дженнифер дослушала очередную лекцию из курса по «социальным мотивам в современной поэзии» и, выйдя из университетского корпуса, быстро пошла по дорожке, ведущей через кампус. Этот четверг ничем не отличался от других в ее студенческой жизни: то же расписание занятий, та же библиотека и домашние задания после учебы, — но одно предстоявшее девушке дело выделяло его в череде подобных ему дней.

Первую остановку на намеченном заранее маршруте Дженнифер сделала в небольшом цветочном магазине в центре города. Там она купила недорогой букет, собранный из разных цветов. Она всегда любила яркие краски и покупала только самые эффектные и броские цветы — даже посреди зимы. На улице было тепло или холодно, могло светить солнце или идти дождь, но Дженнифер считала себя обязанной собрать букет, взрывающийся фейерверком ярких красок.

Милая продавщица, работающая в магазине, уже прекрасно знала вкусы Дженнифер, хотя никогда и не спрашивала девушку, почему та с завидной регулярностью покупает букет за букетом. Дженнифер предположила, что, по всей видимости, продавщица однажды случайно увидела, куда она идет с купленными цветами, и решила, что расспрашивать ее об этом было бы бестактно. При этом девушка отдавала себе отчет в том, что ведет себя не так, как большинство посетителей цветочных магазинов: обычно люди с готовностью сообщают, куда и зачем отправятся со своею покупкой. Поводом могла быть годовщина свадьбы, чей-нибудь день рождения, День матери…

Дженнифер покупала цветы по другой причине.

Она молча принимала букет из рук продавщицы и быстро шла на стоянку, где складывала цветы на заднее сиденье своей машины. После этого она ехала к зданию полицейского управления. Припарковаться где-нибудь по соседству обычно не представляло труда, но, если вдруг все вокруг оказывалось занято, дежурные офицеры приветливо кивали ей и приглашали проехать на служебную парковку за зданием управления.

В этот раз Дженнифер повезло: не потратив ни минуты, она припарковалась на освободившемся месте практически прямо перед входом в управление, красиво оформленным кирпичным подъездом со стеклянными дверями. Опустить монету в щель паркометра Дженнифер и не подумала. Взяв цветы, она вышла из машины и направилась прямо к зданию.

Здесь, на стене, рядом с главным входом, была закреплена большая бронзовая плита с позолоченной звездой, сверкавшей на солнце. Такими же золочеными буквами на плите были выгравированы следующие строки:

В память об инспекторе Терри Коллинз.

Погибла при исполнении служебных обязанностей.

Честь. Доблесть. Верность долгу.

Дженнифер положила цветы к мемориальной доске и склонила голову. В эти минуты она обычно вспоминала, как сидела перед инспектором Коллинз в кабинете и слушала, как та убеждала ее, что побег из дому — не лучшее решение жизненных проблем, что нужно просто постараться найти способ изменить что-то в своей жизни, не заставляя полицейских тратить время на долгие поиски. С того дня, когда Терри погибла, спасая Дженнифер, прошло уже три года. А с того времени, как она дважды ловила девочку-подростка, вознамерившуюся сбежать из дому, — еще больше. Теперь Дженнифер была готова подписаться под каждым словом инспектора. Зачастую, стоя перед мемориальной плитой, она едва слышно шептала: «Инспектор, я теперь всегда веду себя так, как вы мне говорили. Как жаль, что я не послушалась вас раньше. Вы были совершенно правы во всем, от первого до последнего слова».

Многие офицеры, работавшие в здании управления, слышали, как Дженнифер негромко что-то бормочет. Кое-кому удавалось расслышать обрывки слов и фраз. Но ни один из них ни разу не перебил девушку: все сотрудники управления, не сговариваясь, решили не мучить ее лишними расспросами. Впрочем, в отличие от продавщицы в цветочном магазине, заранее готовившей по четвергам букет для постоянной покупательницы, они прекрасно знали, почему Дженнифер приходит сюда и за что благодарит погибшего инспектора.

— Итак, у нас сегодня четверг, а значит, настал день поэзии, — приветливо улыбаясь Дженнифер, проворковала дежурная медсестра.

Она сидела за стойкой, заваленной бумагами, и внимательно изучала какую-то таблицу на экране стоявшего перед нею компьютера. Дело происходило в ничем не примечательном многоэтажном блочном здании, стоявшем у одного из шоссе, ведущих в тихий университетский городок. Двери в этом здании были оборудованы пандусами для инвалидных колясок и носилок. На подходе к каждой такой двери была установлена кнопка автоматического открывания, помогавшего преодолеть преграду тем, кто не мог просто подойти и, взявшись за дверную ручку, потянуть дверь на себя или толкнуть ее.

— Так и есть, — улыбнувшись медсестре в ответ, подтвердила Дженнифер.

Женщина кивнула, а затем чуть печально покачала головой. Ощущение было такое, что в этих еженедельных визитах Дженнифер она находила не только что-то светлое, но и повод для грусти.

— Знаешь, девочка, он, наверное, действительно уже ничего не понимает и ничего толком не слышит. Но то, что он ждет, когда ты к нему заглянешь, — это точно. Я видела показания приборов, обеспечивающих его жизнедеятельность, и заглянула в архив его энцефалограмм. Уверяю тебя, по четвергам активность его мозга резко повышается. Он явно ждет, когда ты придешь.

Дженнифер немного замешкалась и, прежде чем пройти глубь здания, остановилась и посмотрела в огромное, во всю стену, окно вестибюля. Там, за стеклом, солнце играло в ветвях деревьев, которые шевелил легкий ветерок. С того места, где стояла Дженнифер, был виден указатель, установленный на подъезде к зданию, надпись на котором гласила: «Психоневрологический интернат. Центр долговременного содержания и реабилитации».

Дженнифер вновь посмотрела на медсестру, которая почему-то смутилась и демонстративно углубилась в изучение каких-то старых справок и формуляров. Девушка прекрасно понимала: все, что ей только что сказали, было неправдой. Профессор Томас давно ни на что не реагировал и не мог ни радоваться ее появлению, ни огорчаться по поводу ее отсутствия. Осознанной мозговой деятельности врачи не отмечали у него уже давно, а в последнее время он и вовсе стал сдавать: организм, не подпитываемый даже элементарными командами от головного мозга, переставал действовать синхронно и слаженно. Таким образом, в этот четверг он вовсе не был ближе к окружающим людям, чем в любой другой день. Наоборот, он уходил еще дальше от них, даже по сравнению с предыдущим днем.

— Да, вы знаете, я тоже заметила, что он реагирует на мое появление и вроде бы радуется, когда я прихожу, — сказала Дженнифер, присоединяясь к этому спектаклю.

— Кого вы собираетесь читать ему сегодня? — поинтересовалась медсестра.

— Одена и Меррилла, — ответила Дженнифер. — А еще Билли Коллинза — очень уж веселые у него стихи. Ну а если время останется, возьму что-нибудь из старых запасов. Пара стихотворений у меня всегда найдется.

Скорее всего, медсестра впервые слышала имена этих поэтов, но она поспешила одобрить выбор Дженнифер, поступая так в равной мере в соответствии с корпоративными инструкциями и в силу своей искренней симпатии к девушке. В очередной раз улыбнувшись Дженнифер, она сказала:

— Ну что ж, молодец, что пришла. Профессор сейчас на прогулке во дворе. Ты ведь знаешь дорогу?

Дженнифер кивнула. Конечно, она прекрасно знала, как пройти в любое помещение этой клиники, в котором мог находиться профессор Томас. Идя по больничным коридорам, она то и дело раскланивалась с врачами и медсестрами, которые давно привыкли, что эта девушка каждый четверг приходит к своему подопечному читать стихи. Одной своей пунктуальностью она уже заслужила право на то, чтобы во время этих визитов ее никто не беспокоил.

Инвалидное кресло, в котором сидел Адриан, стояло в тени в одном из углов внутреннего дворика больницы.

Старый профессор сидел, чуть подавшись корпусом вперед, словно стараясь рассмотреть что-то находящееся прямо у него под ногами. На самом деле Дженнифер прекрасно знала, что он давно не может ничего разглядеть и, более того, вряд ли способен отличить яркий дневной свет от полуночной тьмы. Руки старика рефлекторно дергались, а его губы время от времени изгибались в гримасе, как бывает при болезни Паркинсона. Его волосы за прошедшие годы окончательно поседели и стали совсем редкими. Не осталось в профессоре и следа от той хорошей физической формы, которой он так гордился и которая так помогла ему в последнем важном деле его жизни. Его руки стали тонкими, как щепки, похудевшие почти до дистрофии ноги то ощутимо подергивались, то едва заметно дрожали. Профессор так похудел, что узнать его с непривычки было бы довольно трудно. Его давно не брили, поэтому подбородок и щеки покрывала густая седая щетина. Глаза старика были словно подернуты туманной дымкой.