Джон Карре – Ночной администратор (страница 87)

Роупер и Лэнгборн одновременно шагнули вперед. Лицо Роупера оказалось на свету, и Джонатану представился тот высокий и, по первому впечатлению, очень благородный господин, который стоял когда-то под люстрой Майстера, отряхивая с плеч снег и махая ручкой фрейлейн Эберхардт, типичный делец восьмидесятых, хотя на дворе девяностые: «Я Дикки Роупер. Мои ребята заказали здесь несколько комнат. Немало, полагаю…»

Что же изменилось? За прошедшее время, за пройденное расстояние – что изменилось? Волосы чуточку поседели? Дельфинья улыбка стала чуть жестче? Джонатан не видел никаких перемен. Ни одно из характерных движений Роупера, хорошо изученных профессиональным наблюдателем – ни пощелкивание пальцами, ни приглаживание височков, ни глубокомысленное покачивание головой, когда великий человек изображал задумчивость, – не претерпело ни малейших изменений.

– Фейсал, к столу! Сэнди, вытащи коробку, вытащи двадцать, из разных мест! Эй, ребята, все там в порядке, Фриски?

– Я, сэр.

– Куда подевался Моранти? А, вот он. Сеньор Моранти, приступим.

Хозяева стояли группой в стороне. Арабский студент сидел, повернувшись ко всем спиной, и пока занимался тем, что вытаскивал что-то из карманов и раскладывал на столе. Четверо воинственных мальчиков встали у двери. Один поднес к уху радиотелефон. Остальные быстро двинулись к кубической махине, проходя между окружившими ее охранниками, которые продолжали стоять неподвижно, лицами наружу, прижимая автоматы к груди.

Лэнгборн указал на коробку в середине кучи. Два мальчика вытащили ее, плюхнули на землю возле студента и откинули незапломбированную крышку. Студент сунул в коробку руку и извлек прямоугольный пакет, завернутый в холстину и пластик и украшенный тем же счастливым колумбийским ребенком. Положил перед собой на стол и низко наклонился над ним, заслонив своим телом.

Время остановилось. Джонатану вспомнилось, как священник, прежде чем приступить к обряду причастия, сам причащается святых даров, повернувшись спиной к пастве.

Студент нагнулся еще ниже, будто в религиозном экстазе.

Наконец он снова выпрямился и одобрительно кивнул Роуперу.

Лэнгборн выбрал еще одну коробку с другой стороны. В махине произошел сдвиг, но она не развалилась. Проверили таким образом коробок тридцать. Все молчали, за стволы никто не хватался. Мальчики у дверей не двигались. Только шуршали коробки.

Студент взглянул на Роупера и кивнул.

– Сеньор Моранти.

Моранти сделал шажок вперед, но ничего не ответил. Ненависть в его глазах была подобна проклятию. Кого он ненавидел? Белых колонизаторов, которые так долго насиловали его континент? Или себя самого за то, что опустился до такого?

– Думаю, осталось немного. С качеством все в порядке. Посмотрим количество, да?

Под присмотром Лэнгборна боевики поставили на автопогрузчик двадцать наугад взятых коробок и откатили к весам. Лэнгборн посмотрел на освещенное табло, сделал расчет на карманном калькуляторе и показал Роуперу, который, по-видимому, был удовлетворен, так как опять сказал что-то утвердительное Моранти, а тот повернулся на каблуках и вместе с фермером повел процессию обратно в офис.

Но Джонатан успел заметить автопогрузчик, подвозящий товар к первому из двух контейнеров в отсеках восемь и девять.

– Опять схватывает, – сообщил он Тэбби.

– Я тебя убью! – ответил Тэбби.

– Не ты, а я, – добавил Фриски.

Теперь оставалась бумажная работа, которая, как известно, была единственной обязанностью полномочного председателя фирмы «Трейдпатс лимитед», Кюрасао, выполняемой при содействии его юрисконсульта. Лэнгборн стоял рядом с Джонатаном, договаривающиеся стороны во главе с Моранти – напротив, и так он подписал три документа, которые, как он понял: подтверждали получение пятидесяти тонн первоклассного колумбийского кофе в зернах; заверяли правильность погрузочных и транспортных накладных и таможенных деклараций на ту же партию кофе, отправляемую на борту «Горацио Энрикеса», в настоящий момент зафрахтованного компанией «Трейдпатс лимитед», из свободной зоны Колон в Гданьск, Польша, в контейнерах номер 179 и 180; и предписывали капитану «Ломбардии», стоящей на приколе в Панама-сити, принять новый колумбийский экипаж и без промедления следовать в порт Буэнавентура на западном побережье Колумбии.

Подписав все, что нужно, требуемое число раз в требуемом числе мест, Джонатан с легким стуком положил ручку и посмотрел на Роупера, как бы говоря: «Вот так».

Но Роупер, недавно еще столь обходительный, сделал вид, что не замечает его, и, когда они возвращались к машинам, обогнал всех, будто думая о главном деле, которое впереди, в то время как Джонатан действительно о нем думал, пребывая в таком состоянии готовности, какого прежде не знал.

Сидя между двумя стражами и глядя на проплывавшие мимо огни, он упивался своим хитрым замыслом, как вновь открывшимся талантом. У него были деньги Тэбби – сто четырнадцать долларов. У него было два конверта, которые он заготовил в туалете. А в голове были номера контейнеров, номера накладных и даже номер кубической махины, ибо над ней, как в кадетской школе над крикетным полем, висела замызганная черная дощечка: партия номер 54 на складе под знаком «Орел».

Они выехали на приморский бульвар. Машина остановилась, чтобы выпустить арабского студента. Он молча исчез в темноте.

– Боюсь, мы близки к катастрофе, – спокойно произнес Джонатан. – Секунд через тридцать я не смогу отвечать за последствия.

– Мать твою! – выдохнул Фриски.

Передняя машина набирала скорость.

– Теперь это срочно, Фриски. Выбирай.

– Ну и дерьмо, – сказал Тэбби.

Фриски завопил: «Педро!» и стал знаками объяснять шоферу, чтобы тот посигналил первой машине. Она остановилась.

Лэнгборн высунул голову из окна и закричал:

– Что там еще у вас происходит?

Напротив светилась огнями бензоколонка.

– Томми опять приспичило, – объяснил Фриски.

Лэнгборн втянул голову в машину, чтобы посовещаться с Роупером, потом появился опять.

– Иди с ним, Фриски. Не теряй из поля зрения. Действуй.

Бензоколонка была новой, но уборная разрядом пониже, чем предыдущие. Одна вонючая кабинка с унитазом без стульчака. Фриски ждал снаружи, а Джонатан усиленно стонал, строча на голом колене последнее послание.

Бар «Вурлитцер» в отеле «Рианд континенталь» в Панама-сити был крохотным и темным, как погреб. В воскресные вечера там хозяйничала круглолицая матрона, которая, когда Рук сумел рассмотреть ее в темноте, оказалась странно похожей на его жену. Поняв, что он не склонен к разговорам, она принесла ему второе блюдце орехов и оставила спокойно потягивать лимонад, а сама вернулась к своему гороскопу.

В вестибюле американские солдаты в рабочей одежде слонялись унылыми группками среди красочных толп ночной Панамы. Короткая лестница вела к дверям казино при отеле, и вежливая надпись запрещала вносить туда оружие. Руку видны были призрачные фигурки играющих в баккара. А в баре, почти рядом с ним, стояла в величественном покое великолепная белая фисгармония «Вурлитцер», напоминая кино его детства, когда пианист в сверкающем пиджаке выплывал из подземной темницы вместе с белым сказочным инструментом, наигрывая всем знакомые мелодии.

На самом деле это все мало интересовало Рука, но человек, пребывающий в безнадежном ожидании, должен уметь развлечь себя, иначе это угрожает здоровью.

Сначала Рук сидел у себя в комнате возле телефона, так как боялся, что шум кондиционера помешает услышать звонок. Потом выключил кондиционер и поднялся открыть дверь балкона, но с Виа-Эсканья шел такой ужасающий грохот, что он быстро закрыл ее и, растянувшись на кровати, целый час изнемогал от жары в закупоренном помещении без кондиционера, пока чуть не заснул. Тогда Рук позвонил на коммутатор и сказал, что прямо сейчас идет к бассейну и, если ему будут звонить, пусть подождут, пока он туда не спустится.

Оказавшись на месте, Рук дал метрдотелю десять долларов и попросил поставить в известность консьержа, телефонистку и швейцара, что мистер Робинсон из номера четыреста девять обедает у бассейна за шестым столиком, – на тот случай, если кто-нибудь его будет спрашивать.

Потом сел и стал смотреть на освещенную голубоватую воду пустого бассейна, и на пустые столы, и вверх – на окна высоких зданий вокруг, и на телефон в баре, и на мальчиков, жаривших ему бифштекс, и на оркестр, игравший румбу для него одного.

И когда принесли бифштекс, Рук запил его бутылкой воды, потому что хотя и был трезв, как стеклышко, пить крепкие напитки, когда существует лишь один шанс из тысячи, что разоблаченный «солдатик» прорвется через кордоны, казалось равносильным тому, чтобы заснуть в карауле.

Потом, около десяти часов, когда столики начали заполняться, Рук испугался, что его десять долларов перестанут действовать. Тогда он позвонил по внутреннему телефону на коммутатор и перешел в бар.

Там Рук сидел, когда барменша, похожая на его жену, сняла трубку, грустно улыбнулась и сказала:

– Вы мистер Робинсон, номер четыреста девять?

– Да.

– Милый, у вас гость. Он очень личный, очень срочный. Но мужчина.

Это был действительно мужчина, панамец, очень маленький, азиатского типа с тонкой натянутой кожей, тяжелыми веками и видом святоши, одетый в черный костюм, начищенный до полкового блеска, как костюмы курьеров и служащих похоронных бюро. Волосы уложены аккуратными волнами, на белой рубашке – ни единого пятнышка, а визитная карточка в виде наклейки, которую можно прилепить, например, к телефону, гласила по-испански и по-английски: Санчес Иезус-Мария Романес II, водитель лимузинов круглосуточно, говорит по-английски, но, увы, не так хорошо, как хотелось бы, сеньор; его английский, как он бы сказал, от людей, а не от учителей – смиренная улыбка, обращенная к небесам, – и усваивался в основном в беседах с его американскими и британскими клиентами, хотя посещения школы в детстве тоже кое-что дали, только этих посещений было меньше, чем ему бы хотелось, ибо его отец небогат, сеньор, и сам Санчес – тоже.