Джон Карре – Ночной администратор (страница 80)

– Хуанито? Сэнди. Что случилось с нашим другом доктором? Он что-то долго не появлялся.

Восемнадцатисекундная пауза.

– Спроси у Иисуса Христа.

– Что это, черт побери, значит?

– Сэнди, наш друг – верующий человек. Может, он ушел от мирской суеты…

Договорились, что, учитывая близость Каракаса и Кюрасао, доктор Моранти срочно прибудет на Кюрасао в качестве замены.

И опять Берр и Стрельски, как они впоследствии признались друг другу, скрыли друг от друга свои подлинные мысли.

После разговора Лэнгборна аппараты зафиксировали отчаянные попытки сэра Энтони Джойстона Брэдшоу прозвониться Роуперу из нескольких телефонов-автоматов в районе Беркшира. Сначала он пытался звонить по телефонной карточке, но голос оператора сообщил, что звонок не проходит. Он запросил контролера, представился, говорил пьяным голосом, и его вежливо, но твердо прервали. Тогда он заказал разговор с конторой «Айронбрэнд» за счет компании. В первый раз его заказ не принял коммутатор, во второй раз ответил один из Макдэнби, но быстро отшил. В конце концов он обратился непосредственно к капитану «Паши», находившегося у берегов Антигуа:

– Так где же он тогда? На Кристалле его нет. Я запросил «Айронбрэнд», и там какой-то наглый тип сказал, что он продает фермы. Теперь ты говоришь, что его ждут. Мне начхать, ждут его или нет! Он мне нужен сейчас! Я – сэр Энтони Джойстон Брэдшоу! Это срочно. Ты знаешь, что такое срочно?

Капитан предложил позвонить по личному номеру Коркорана в Нассау. Брэдшоу уже безуспешно пытался позвонить туда.

Тем не менее Брэдшоу нашел-таки того, кого искал, и поговорил с ним без свидетелей – как показали дальнейшие события.

На рассвете позвонил дежурный офицер из бункера. Он говорил с ледяным спокойствием человека, находящегося у пульта управления полетом, когда все приборы показывают, что ракета вот-вот разлетится на куски.

– Мистер Берр, сэр? Сэр, вы можете спуститься прямо сейчас? Мистер Стрельски уже в пути. У нас большая проблема.

Стрельски ехал один. Он бы предпочел взять с собой Флинна, но Флинн все еще чах от тоски на Кюрасао, а Амато помогал ему в этом, поэтому Стрельски приходилось управляться за троих. Берр предложил сопровождать его, но Стрельски не мог простить англичанам их роли в случившемся. Не Берру – Леонард был его другом. Но дружба дружбой, а дело делом. Во всяком случае, сейчас. Поэтому Стрельски оставил Берра в бункере с мерцающими экранами и испуганным ночным персоналом и строго распорядился, чтобы никто не предпринимал никаких шагов ни в каком направлении, никому ничего не сообщая – ни Пэту Флинну, ни прокурору, ни одной живой душе, пока он все не проверит и не скажет «да» или «нет».

– Ясно, Леонард? Слышишь меня?

– Я слышу тебя.

– Хорошо.

Шофер ждал его в гараже – его звали Уилбур, приятный парень, но явно достигший своего потолка, – и они понеслись с зажженными фарами и завывающими сиренами через пустой центр города, что показалось Стрельски безумно глупым – куда в конце концов торопиться и к чему всех будить? Но он ничего не сказал Уилбуру, потому что в глубине души чувствовал, что если бы он был за рулем, ехал бы точно так же. Иногда мы делаем такие вещи из уважения к кому-то. А иногда нам просто ничего не остается.

Кроме того, они действительно торопились. Когда что-то начинает случаться с главными свидетелями, можно смело сказать, что надо торопиться. Когда все идет чуть-чуть не так, как надо, чуть-чуть дольше, чем надо; когда ты все больше скатываешься к краю, а все из кожи вон лезут, чтобы убедить тебя, что ты-то и есть пуп земли – «Господи, Джо, где бы мы были без тебя?»; когда ты наслушался в коридорах чуть-чуть слишком много странного политического теоретизирования – разговоров о «Флагманском корабле» не как о кодовом названии, а как о новой операции, – разговоров о расширении ворот и о наведении порядка на собственном заднем дворе; когда перед тобой на пять улыбающихся лиц больше, и больше на пять очень полезных разведсообщений, и все – дерьмо; когда вокруг тебя ничего не меняется, только мир, в котором, как тебе казалось, ты вращаешься, тихо ускользает от тебя, и чувствуешь себя брошенным на плоту посреди медленно текущей реки, кишащей крокодилами, и знаешь, что плывешь не в ту сторону – и, «Джо, Бога ради, Джо, ты самый что ни на есть лучший офицер полиции» – ну да, тогда ты можешь уверенно сказать, что пора торопиться, чтобы узнать, какой хрен с кем приключился.

«Иногда ощущаешь свое поражение», – думал Стрельски. Он любил теннис, особенно любил смотреть по телевизору крупным планом ребят, пьющих колу в перерывах между сетами, и любил видеть лицо победителя в ожидании победы и лицо проигравшего в ожидании проигрыша. И проигравшие выглядели именно так, как он сейчас себя ощущал. Они играли свою игру и выкладывались, но счет есть счет, и на рассвете нового дня он был не в пользу Стрельски, а в пользу магнатов из «чистой разведки» по обе стороны Атлантики.

Они проехали отель «Грандбэй», любимое пристанище Стрельски, когда ему хотелось убедить себя, что мир – красивое и тихое местечко, поднялись на гору, удаляясь от берега, эспланады и парка, и проехали через железные ворота с электрическим управлением туда, где Стрельски никогда не бывал, – в шикарный квартал Санглэйдз, где толстосумы, обогатившиеся на наркотиках, мошенничают, и трахаются, и живут с черной охраной и черными швейцарами, и с белыми столами и белыми лифтами, и с чувством, что, когда ты проехал ворота, попал в более опасное место, чем мир, от которого они тебя ограждают. Быть таким богатым в таком городе настолько опасно, что удивительно, как это они все давно не остались лежать мертвыми в своих кроватях имперских размеров.

В это раннее утро внешний двор был запружен полицейскими машинами, и телевизионными автобусами, и машинами «скорой помощи», и всеми атрибутами аппарата управляемой истерии, который призван смягчать кризис, но на самом деле лишь прославляет его. Крики и огни усилили ощущение нереальности происходящего, преследовавшее Стрельски с тех пор, как полицейский сиплым голосом сообщил ему новости, «потому что, мы знаем, вас интересует этот малый». «Меня здесь нет, – подумал он. – Мне это уже когда-то снилось».

Он узнал кое-кого из отдела убийств. Краткие приветствия. «Привет, Глиб! Привет, Рокэм! Приятно встретиться!» – «Господи, Джо, где тебя черти носили?» – «Хороший вопрос, Джефф, может, черти все это и подстроили».

Он узнал людей из собственного агентства. Мэри Джо, с которой он однажды переспал после вечеринки, к их взаимному удивлению. Серьезный мальчик по имени Метцгер, выглядевший так, словно в Майами не хватало воздуха.

– Кто там, Метцгер?

– Сэр, полиция пригласила почти всех, кого они знают. Ужасно, сэр… Пять дней без кондиционера, так близко к солнцу, это действительно отвратительно. Почему они выключили кондиционер? По-моему, это просто варварство.

– Кто просил тебя прийти сюда, Метцгер?

– Из отдела убийств, сэр.

– Когда это было?

– Сэр, час назад.

– Почему ты не позвонил мне, Метцгер?

– Сэр, они сказали, что вы заняты в бункере и что вы в курсе.

«Они, – подумал Стрельски. – Они посылают очередной сигнал. Джо Стрельски: хороший офицер, но стареет. Джо Стрельски: слишком медлителен для «Флагманского корабля».

На центральном лифте, обслуживавшем только апартаменты на крыше, он поднялся на последний этаж без остановок. Задумка архитектора была такова: из лифта попадаешь прямо в поднебесную стеклянную галерею, являющуюся одновременно помещением охраны, и, пока стоишь в этой галерее, недоумевая, то ли тебя сейчас скормят церберам, то ли угостят изысканным обедом с пышнотелой гетерой на закуску, можешь наслаждаться созерцанием бассейна, сада, разбитого прямо на крыше, солярия, уголка для любовных утех и прочих непременных аксессуаров быта скромного специалиста по наркоправу.

Юный «фараон» в белой маске потребовал у Стрельски удостоверение. Стрельски без лишних слов показал. Юный «фараон» протянул ему маску, словно принимая в какой-то закрытый клуб. Потом были фотовспышки, и суетящиеся люди в спецодеждах, и запах, который из-за маски почему-то казался еще более удручающим; и обмен приветствиями со Скрэнтоном из «чистой разведки» и с Руковски из прокурорской конторы; и сверлящий вопрос: как это, черт побери, «чистая разведка» оказалась здесь раньше него? – и «салюты» всем тем, кто стоял или мог встать на его дороге, пока наконец он не протолкался к самому освещенному месту аукциона, на который сейчас походила битком набитая квартира, если забыть о запахе: все смотрели на «произведения искусства», делая пометы, подсчитывая цены и больше ни на что не обращая внимания.

И когда Стрельски добрался до цели, он увидел не копии, не восковые фигуры, а подлинные тела доктора Пауля Апостола и его нынешней, или последней, любовницы: оба нагишом, как Апо любил проводить часы досуга – всегда на коленях, как мы, бывало, говорили, и, как правило, на локтях, – оба сильно обезображенные тлением, на коленях лицом друг к другу, с запястьями, притянутыми к щиколоткам, с перерезанным горлом и вытащенным в прорезь языком, что убийцы именуют «колумбийский галстук».

Как только Стрельски получил сообщение, Берр сразу все понял. Ему достаточно было увидеть, как внезапно размякло тело американского коллеги, будто ему нанесли оглушительный удар, как он инстинктивно посмотрел Леонарду в глаза и тут же отвел взгляд, предпочитая смотреть в другую сторону, пока докладывали подробности. Этот мгновенно отведенный взгляд сказал все. Он был одновременно и обвиняющим, и прощальным. Он говорил: «Удар нанес мне ты, твои люди. И с сегодняшнего дня нам будет неприятно сидеть вместе в одной комнате».