Джон Карре – Ночной администратор (страница 22)

– Ваш друг Леонард Берр немножко суетится, Рекс, – сказал с озабоченной улыбкой Стэнли Пэдстоу из Министерства внутренних дел, пристроившись сбоку. – Честное слово, не очень понимаю, зачем вы втянули нас во все это.

– О Боже, – вздохнул Гудхью. – Беда мне с вами… Что вас, собственно, волнует?

Пэдстоу оканчивал Оксфорд вместе с Гудхью, но единственное, что Гудхью помнил о нем, это его шашни с неказистой девицей.

– Ничего особенного. – Пэдстоу старался говорить непринужденно. – Он заваливает запросами моих сотрудников. Заставляет служительницу архива расшибаться ради него в лепешку. Приглашает на трехчасовые ланчи у Симпсона старших офицеров. Просит нас ручаться за него, когда кто-то дрейфит. – Пэдстоу неотрывно смотрел на Гудхью, тщетно пытаясь перехватить его взгляд. – Но все это в порядке вещей, да? Ведь с этими парнями никогда ничего не знаешь наверняка.

Внезапно появившаяся стая галок на время прервала их разговор.

– Точно, Стэнли, не знаешь, – ответил Гудхью. – Но вам я послал подробное письменное донесение, совершенно секретное, для вашего личного сведения.

Пэдстоу доблестно сражался с собой, пытаясь сохранить в голосе бодрые интонации.

– А эти дьявольские игры в западных регионах? Все предполагается тщательно скрыть? Из вашего письма не вполне ясно.

Они подошли к ступеням «Атенеума».

– Лестно слышать, Стэнли, – отозвался Гудхью. – Насколько мне помнится, в параграфе три я даю исчерпывающую информацию об играх в западных регионах.

– Не исключено убийство? – упорно добивался Пэдстоу, затаив дыхание. Они уже входили внутрь.

– Не думаю. Если только придется обороняться, Стэнли. – Тон Гудхью резко изменился. – Но это между нами, не так ли? Ребятам из Ривер-хауз ни гугу. Никому, кроме Леонарда Берра и, если вас что-то обеспокоит, меня лично. Это нетрудно будет сделать, Стэнли?

Они сели за разные столики. Гудхью занялся смакованием бифштекса со стаканом фирменного кларета. Пэдстоу же ел с такой скоростью, словно сверял количество проглоченных кусков по часам.

7

В лавке миссис Трезевэй Джонатан появился в холодную, ветреную пятницу под именем Линден, которое всплыло само собой, когда Берр предложил придумать псевдоним. В жизни Джонатан не встречал ни одного Линдена, только как будто слышал что-то похожее из уст матери-немки. То была какая-то песенка или стихи, которыми она развлекала его, лежа на своем, как ему казалось, вечном смертном одре.

День был унылый и хмурый, больше похожий на вечер, начавшийся сразу после завтрака. Селение лежало в нескольких милях от мыса Лендс-Энд. Терновник, росший вдоль гранитной изгороди дома миссис Трезевэй, казалось, сгорбился от частых штормовых ветров, приходящих с юго-запада. Бумажные плакаты на бамперах автомашин у церкви призывали странствующих возвратиться в свой дом.

Тайно вернуться в собственную страну, которую ты давно покинул, – в этом есть что-то воровское. Ну не мошенничество ли – обзавестись новехоньким именем, а в придачу и новехоньким «я». Все время задаешься вопросом, чью одежду ты украл, что за тень отбрасываешь, бывал ли здесь раньше в другом обличье.

Первый день пребывания в этой роли после шести лет эмигрантского безличия особенно знаменателен. Это ощущение обновленности, должно быть, бросало отсвет на лицо Джонатана, потому что миссис Трезевэй впоследствии вспоминала, что заметила в нем некую приподнятость, которую она называла «огонек». А миссис Трезевэй ничуть не была склонна к фантазиям. Умная высокая женщина, полная чувства собственного достоинства, почти величия, выглядела совсем не провинциально и уж во всяком случае не по-деревенски. Иногда она изрекала такие вещи, что оставалось только гадать, что могло бы из нее получиться, имей она современное образование или мужа, у которого под шляпой было бы чуть-чуть побольше, чем у бедняги Тима, который умер от удара на последнее Рождество, так как принял чересчур много благодати в Мэзоник-холле.

– Джек Линден, он был востер, – говорила она поучительным тоном старой корнуоллки. – Глаза у него были на первый взгляд славные. Я бы сказала, веселые. Но они как бы обнимали тебя, и не в том смысле, в каком ты думаешь, Мэрилин. Казалось, будто он смотрит на тебя со всех точек сразу. Он, бывало, еще и в магазин не войдет, а уж кажется, вот-вот что-нибудь стянет. Да он и стянул… Теперь-то мы знаем. Хотя о многом лучше бы вовсе не знать.

Было двадцать минут шестого, десять минут до закрытия, и миссис Трезевэй подсчитывала дневную выручку, перед тем как отправиться смотреть по телевизору очередную серию «Соседей» вместе с дочерью, которая возилась наверху с маленькой дочуркой. И тут послышалось тарахтение его огромного мотоцикла – «настоящего зверюги», – и миссис Трезевэй увидела, как он, оставив мотоцикл на стоянке, снимает шлем и приглаживает волосы, причем никакой необходимости в этом не было, просто чтобы расслабиться после дороги, догадалась она. Он улыбался, в этом не было никакого сомнения. «Муравей, – подумала миссис Трезевэй, – из неунывающих». В Западном Корнуолле муравьями называли всех иностранцев, а иностранцами – всех прибывших с восточного берега реки Теймар.

Но этот как с неба упал. Миссис Трезевэй собралась было вывесить на двери табличку «Закрыто», но вид незнакомца остановил ее. К тому же ботинки, точно такие же, как у Тима, – начищенные до блеска и тщательно вытертые о половик у входа. От мотоциклиста этого никак нельзя было ожидать.

Итак, миссис Трезевэй вернулась к подсчетам, пока он ходил между полками, даже и не подумав взять специальную корзинку, как, впрочем, всякий мужчина, будь он хоть Пол Ньюман, хоть последнее ничтожество: зайдет за лезвиями для бритья, а выйдет с охапкой покупок, но ни за что не возьмет корзинку. А двигается так тихо, почти бесшумно, словно ничего не весит! Можно ли сказать о мотоциклистах, что они, как правило, тихони?

– Вы приехали из центра, голубчик? – не удержалась миссис Трезевэй.

– О да, боюсь, что так.

– Не надо бояться, дружок. Здесь очень много милых людей, приехавших из центра, и, полагаю, не меньше таких, кому лучше бы туда убраться. – Ответа не последовало. Печенье его занимало больше. А руки, заметила миссис Трезевэй, когда он стянул перчатки, были тщательно ухожены, это точно. Ей всегда нравились холеные руки. – Откуда вы к нам? Из какого милого местечка?

– На самом деле, ниоткуда, – ответил приезжий вызывающе, снимая с полки два пакетика со средством, улучшающим пищеварение, и упаковку крекеров. Он так внимательно их разглядывал, словно видел впервые в жизни.

– Но вы не можете быть На Самом Деле Ниоткуда, моя ласточка. – Миссис Трезевэй провожала двигающегося вдоль стеллажей нахала суровым взглядом. – Ясно, что не из Корнуолла, но не с луны же свалились? Откуда все-таки?

Местные жители настораживались, заслышав в голосе миссис Трезевэй жесткие нотки, а Джонатан только улыбнулся.

– Я жил за границей, – сказал он насмешливо. – Вернулся домой после долгой разлуки.

И голос, продолжала миссис Трезевэй наблюдать, что ботинки, что руки: чист как стеклышко.

– За какой границей, моя птичка? – настаивала она. – Границ ведь много, даже в наших краях. Мы здесь не так примитивны, как многие, может быть, думают.

Но ей так ничего и не удалось добиться, как потом признавалась миссис Трезевэй. Приезжий продолжал улыбаться, нагружаясь чаем, тунцом и овсяными лепешками с ловкостью фокусника, и каждый раз, когда она задавала очередной вопрос, ставил ее на место.

– Я купил коттедж в Ланионе, – объяснил он.

– Что означает, дорогуша, вы сваляли дурака, – с достоинством отозвалась Рут Трезевэй. – Потому что только сумасшедший захочет поселиться в Ланионе, чтобы день и ночь сидеть на этой скале.

И эта его отрешенность, говорила она впоследствии. Конечно, потому что моряк. Теперь-то мы знаем, пусть оно и было не к добру. И эта застывшая улыбочка, когда он изучал надписи на банках с консервированными фруктами, словно заучивал их наизусть. Неуловимый – вот он какой. Как мыло в ванне. Кажется, нащупали его, но в тот же миг оно проскальзывает между пальцами. Что-то такое в нем было – это все, что она могла сказать.

– Хорошо, но у вас ведь должно быть какое-то имя, если уж вы решили здесь пожить? – Возмущение в голосе миссис Трезевэй соседствовало с отчаянием. – Или имя вы оставили за этой своей границей?

– Линден, – сказал он, вынимая деньги. – Джек Линден. Через «и» и через «е», – добавил он в пояснение. – Не спутайте с Линдон через «о».

Она запомнила, как приезжий тщательно приторачивал груз к мотоциклу, часть с одной стороны, часть – с другой. Словно суденышко загружал, следя за тем, чтобы в трюме все разместилось равномерно. Затем завел мотоцикл и поднял руку, прощаясь.

«Стало быть, Линден, из Ланиона», – повторила она, наблюдая, как он, доехав до перекрестка, ловко свернул налево. На Самом Деле Ниоткуда.

– У меня был некто Линден из Ланиона через «и» и через «е», – поведала она Мэрилин, поднявшись к ней по лестнице. – И у него мотоцикл огромный, как жеребец.

– Женат, наверное, – ответила Мэрилин, у которой была дочурка. Об отце малышки в доме Трезевэй знать ничего не хотели.

Так Джонатан с того самого дня и до получения ошарашивающих известий был Линденом из Ланиона, одним из бездомных англичан, которые, пытаясь сбежать от себя и от своих тайн, словно по инерции катятся все дальше и дальше к западному концу полуострова.