Джон Карре – Агент на передовой (страница 32)

— Возможно, Нат? — очередной вопрос в наушниках.

— Возможно, Перси.

Камера берёт открытое кафе. Мы видим две пышные груди и покачивающийся чайный поднос. На подносе заварной чайничек, чашка с блюдцем, пластиковая ложечка и пакетик с молоком. А ещё ломтик генуэзского фруктового пирожного в целлофане на бумажной тарелке. Движущаяся камера выхватывает ноги, руки, лица, зонтики. Мы приближаемся вместе с подносом к столику. Женский голос, свойский, дружеский, натренированный самим Перси, спрашивает в спрятанный на шее микрофон:

— Простите, мой драгоценный. Этот стул свободен?

К вот на нас глядит дерзкое веснушчатое лицо Тадзио. Он говорит прямо в камеру, на безукоризненном английском. Ну разве что угадывается каденция немецкого или, если вспомнить про Цюрихский университет, швейцарского характера.

— Боюсь, что занят. Дама отошла за чаем, и я пообещал сохранить за ней это место.

Камера выхватывает свободный стул. На спинке висит джинсовая куртка — та самая, в которой Тадзио встречался с Сергеем в пивной на Трафальгарской площади.

Включается камера покруче, так сказать, снайперская, расположенная в верхнем окне сломанного двухэтажного автобуса с отпугивающими треугольниками на боку, который Перси велел установить сегодня утром как один из стационарных постов. Эта камера не дрожит. Она берёт крупный план: Тадзио попивает кока-колу через соломинку, листая сообщения в смартфоне.

В кадр попадает женская спина. Уже не твидовая и не широкая. Элегантная спина, сужающаяся в талии. С намёком на занятия в спортзале. Белая блузка с длинными рукавами, лёгкая жилетка в баварском стиле. Изящная шея. Мужская соломенная шляпа. Голос, долетающий до нас из двух несинхронизированных источников, — один, подозреваю, это солонка на столе, а второй — направленный микрофон, откуда-то подальше, — сильный, забавный, с акцентом:

— Извините, милейший. Этот стул свободен или он предназначен исключительно для вашей курточки?

Тадзио вскакивает, словно по команде, и весело восклицает:

— Свободен, леди! В вашем распоряжении!

С демонстративной галантностью он срывает куртку и, повесив её на спинку своего стула, снова садится.

Другой угол, другая камера. Женская спина с оглушительным грохотом ставит свой поднос, переносит на столешницу бумажный стаканчик с чаем или кофе, два пакетика с сахаром, пластмассовую вилку и бисквитное пирожное, кладёт поднос на стоящую рядом тележку и садится возле Тадзио, так что её лица мы по-прежнему не видим. Не говоря ни слова, она берёт вилку, отрезает кусочек пирожного и отпивает из стаканчика. На её опущенное лицо падает тень от шляпы. Но сейчас мы услышим вопрос, и голова поднимется. А между тем Тадзио бросает взгляд на часы и ахает, словно вспомнив о срочной встрече, тут же вскакивает, хватает свою джинсовую куртку и поспешно ретируется. Вот теперь покинутая им женщина нам лучше видна. Стройная, красивая, темноволосая, около пятидесяти пяти, хорошо сохранившаяся. Она в длинной тёмно-зелёной хлопчатобумажной юбке. Выглядит эффектнее, чем требуется от женщины-агента, путешествующей под естественным прикрытием. Ничего нового. Неудивительно, что Аркадий в неё влюбился. Тогда это была его Валентина, теперь она наша. Команда наблюдателей явно пришла к тем же выводам, что и мы: на экранах красной фосфоресцирующей строкой замигало заранее присвоенное ей кодовое имя «Гамма».

— Хотите присесть, сэр? — спрашивает она с подчёркнутой игривостью практически в камеру.

— Ага. Если здесь свободно, — отвечает Эд и с грохотом ставит свой поднос, после чего садится на стул, который только что занимал Тадзио.

Если сегодня я смело пишу, что Эд был мною тотчас и уверенно идентифицирован, то это не совсем отражает мою тогдашнюю реакцию. Нет, это не он. Это агент под кодовой кличкой Дельта. Только с виду Эд. Его подобие. Вроде того, кто появился, засыпанный снегом, на пороге ресторана «Три вершины», когда мы с Прю баловали себя белым вином и сырным пирогом. Такой же высокий, нескладный, с левым плечом выше правого, не желающий распрямиться до конца. А речь? Ну да, вроде как его: невнятная, с акцентом жителя центрального графства, некрасивая, пока не узнаешь его поближе, речь молодого британца, сразу дающего тебе понять, что он не собирается подставлять уши под твою лапшу. Короче, говорит как Эд. Выглядит как Эд. Но это Эд ненастоящий, точно. Хоть его и показывают сразу на двух экранах.

И пока я в течение десяти — двенадцати секунд, по моим ощущениям, находился в этом состоянии абсолютного отрицания, я не воспринимал — или отказывался воспринимать — дальнейший обмен светскими любезностями между Эдом и Гаммой, после того как он плюхнулся рядом с ней. Хотя я больше никогда не видел этой записи, уверен, что я не пропустил ничего существенного — обычные банальности, как водится. А ещё мою реконструкцию событий сбивает тот факт, что, когда я вернулся к реальности, электронные часы под экранами отставали на двадцать секунд. Это Перси Прайс решил, что сейчас самый подходящий момент угостить нас флешбэком и показать во всей красе нашу новую добычу. Эд стоит в очереди, в одной руке коричневый дипломат, в другой жестяной поднос. Прошаркав мимо бутербродов, пирогов и кондитерской выпечки, он выбирает багет с чеддером и пикулями. А вот он стоит у стойки с напитками и просит чёрный чай с молоком. Благодаря микрофонам мы слышим металл в голосе: — Ага, большую чашку. Салют!

И вот он уже стоит перед кассой, неуклюже балансируя подносом в одной руке, а другой шаря по карманам в поисках бумажника, дипломат зажат между длиннющих ног. А теперь Эд, кодовое имя Дельта, перешагивает порог, по-прежнему вооружённый подносом и дипломатом, обводит взглядом столики во дворе и щурится так, словно надел не те очки. А я вспоминаю, как давным-давно прочёл в одном чекистском руководстве: за едой участники секретной встречи выглядят естественнее.

Глава 15

Вспоминаю, как я пытался прочитать что-то на лицах моих chers collegues, но все как заворожённые дружно пялились на экраны. Я поймал себя на том, что единственный смотрю не туда, и поспешил исправиться. Сидящего напротив меня Дома вообще не помню. Кто-то ёрзал на стуле, как зритель на скучном спектакле, кто-то менял положение ног, кто-то откашливался — главным образом наши мандарины, тот же Гай Браммел. Ещё помню, как вечно обиженная Мэрион широким шагом на цыпочках вышла из комнаты в сопровождении своих юристов-копьеносцев в тёмных костюмах. Как можно так передвигаться, да ещё в длинной юбке, я не совсем понимаю, но у неё это получилось. Три силуэта мелькнули в ярко озарённом проёме, и охранники закрыли за ними двери. Помню, как я хотел сглотнуть слюну, но не вышло, а внутри что-то поднималось, как после пропущенного удара в живот, когда ты не успел напрячь мышцы. Я бомбардировал себя вопросами, не имевшими ответа. Как я сейчас понимаю, теми самыми, что посещают любого профессионального разведчика, когда до него вдруг доходит, что агент обвёл его вокруг пальца. Он лихорадочно ищет разные оправдания — и ни одного не находит.

Разведка не выключается только потому, что выключился ты. Шоу продолжается. Это касалось моих дорогих коллег. Это касалось меня. Я досмотрел кино до конца, в реальном времени, не сказав ни слова, не позволив себе ни единого жеста, который мог бы каким-то образом испортить удовольствие другим зрителям в зале. Хотя тридцать часов спустя, когда я стоял дома под душем, Прю обратила внимание на кровавые следы, оставшиеся от моих ногтей на левом запястье. Она мне не поверила, что это травма, полученная на корте, и даже — редкий случай! — обвинила меня в том, что это следы чужих ногтей.

И я тогда не просто смотрел на Эда, пока на экране разворачивался сюжет. В этом зале я один знал язык его тела — по игре на корте, по нашим посиделкам за Stammtisch. Я знал, как он может меняться в зависимости от приступа гнева, который необходимо выплеснуть наружу, как слова застревают у него во рту, когда он пытается высказать всё разом. Неудивительно, что, когда Перси прокрутил запись назад к моменту, где Эд замешкался на пороге кафе, по короткому кивку я сразу догадался, что он высматривал не Валентину, а Тадзио.

И только после того, как Эд его обнаружил, он подошёл к Валентине. То, что Тадзио уже покидал сцену, лишь подтверждает, что даже в моменты кризиса я сохраняю голову и мыслю как опытный оперативник. Эд и Тадзио предварительно договорились. Представив Эда Валентине, Тадзио выполнил свою миссию и быстро удалился, оставив их вдвоём. Теперь они могли непринуждённо вести беседу — двое незнакомцев, сидящие рядом, попивающие чай и закусывающие багетом с чеддером и бисквитным пирожным соответственно. Подытожим: классическая конспиративная встреча, отлично оркестрованная, или, как выразился бы Аркадий, слишком совершенная. И джинсовая курточка сработала как надо.

Та же история со звуковой дорожкой. И тут я имел преимущество над остальными зрителями. Эд и Валентина говорили всё время на английском языке. Её английский хорош, но не без сладкозвучного грузинского маркера, который так завораживал Аркадия лет десять назад. Было в её голосе ещё что-то — тембр? акцент? — преследовавшее меня, как давно забытая мелодия, но как я ни старался определить этот феномен, он от меня ускользал.