Джон Карре – Агент на передовой (страница 23)
Незаконнорождённый сын тбилисской проститутки еврейских кровей и грузинского православного священника, он был тайно воспитан в христианской вере. Но потом своими школьными успехами обратил на себя внимание идеологически правильных учителей, отрастил вторую голову и обратился в новую веру — марксизм-ленинизм.
В шестнадцать лет им заинтересовался КГБ, он прошёл подготовку тайного агента и был внедрён в среду христианских контрреволюционных элементов в Северной Осетии. Как бывший верующий (а может, и не бывший) он идеально подходил для поставленной задачи. Многие из тех, кого он выдал, были расстреляны.
За хорошую работу он получил низший офицерский чин госбезопасности и быстро завоевал репутацию исполнительного человека, думающего об «общей справедливости». Это не мешало ему посещать вечернюю школу, где преподавали высшую марксистскую диалектику, и изучать иностранные языки, что в результате позволило ему заняться разведдеятельностью за рубежом.
Он выполнял различные миссии, в том числе «с применением особых мер» — то есть ликвидировал кого надо. Пока он себя не запятнал окончательно, его отозвали в Москву и обучили более тонкому искусству фейковой дипломатии. В качестве полевого агента под дипломатическим прикрытием он послужил в резидентурах Брюсселя, Берлина и Чикаго, поучаствовал в разведоперациях и контрнаблюдении, работал с агентами, которых никогда в глаза не видел, загружал и очищал шпионские тайники, а заодно продолжал «нейтрализовывать» реальных или выдуманных врагов советского государства.
Правда, никакой патриотический запал не помешал ему по зрелом размышлении сделать переоценку пройденного пути — от матери-еврейки и не совсем искреннего отречения от христианской веры к безоговорочному принятию марксизма-ленинизма. Но после падения Берлинской стены его мечты о золотом веке либеральной демократии в русском стиле, народном капитализме и всеобщем процветании снова возродились из пепла.
И какую же теперь роль играет Аркадий в сильно затянувшемся возрождении родины-матери? Он остаётся её верным сторонником и защитником. Он охраняет её от саботажников и мародёров, как иностранных, так и местного разлива. Он отдаёт себе отчёт в изменчивости истории. За всё надо бороться. Что КГБ больше нет, это даже хорошо. Новая идейная шпионская служба защитит российский народ, а не только его вождей.
Окончательному разочарованию Аркадия способствует бывший товарищ по оружию Владимир Путин, который подавляет стремление Чечни к независимости и ссорится с его родной Грузией. Путин, в прошлом третьестепенный шпион, превратился в автократа, воспринимающего жизнь в понятиях конспирации. По мнению Аркадия, благодаря Путину и его банде закоренелых сталинистов Россия, вместо того чтобы идти к светлому будущему, скатывается назад в тёмное, зашоренное прошлое.
— Вы человек Лондона? — лает он мне в ухо по-английски.
Мы, два дипломата — формально консулы, — российский и британский, отдыхаем на ежегодной новогодней вечеринке в ведущем спортклубе Триеста, где за три месяца мы с ним пять раз сыграли в бадминтон. На дворе зима 2008 года. После августовских событий Москва приставила Грузии пистолет к виску. Оркестр с жаром играет хиты шестидесятых. Ни у какого соглядатая или скрытого микрофона шансов нет. Шофёр и телохранитель Аркадия, который всегда внимательно следил с балкона за нашей игрой на корте и даже сопровождал нас в раздевалку, сегодня кружится с новой подружкой на другой стороне танцпола.
Вроде бы я ему ответил: «Да, я человек Лондона», — но из-за шума-гама сам себя не услышал. Во время нашей третьей игры я спонтанно забросил ему удочку и с тех пор ждал этого момента. Оказывается, ждал не только я.
— Передайте Лондону, что он согласен.
— Работать он будет только с вами, — продолжает Аркадий на английском. — А ровно через четыре недели, в обычное время, с яростным напором, он сыграет с вами на корте одиночку. Официально пригласит вас по телефону. Передайте Лондону, что нужны две одинаковых ракетки с полой рукояткой. Чтобы в подходящий момент ими обменяться в раздевалке. Устройте это для него.
— А что он желает взамен? — спрашиваю я.
— Свободы для его граждан. Всех граждан. Он не материалист. Скорее идеалист.
Сомневаюсь, что когда-либо ещё вербовка агента проходила так гладко. Но после двух лет работы на нас в Триесте мы Аркадия потеряли — его отозвал Московский центр, он у них был номером два по Северной Европе. Он отказывался выходить на контакт, пока был в Москве. Когда его отправили в Белград на пост атташе по культуре, моё начальство не захотело, чтобы я засветился где-то рядом с ним, поэтому меня определили консулом по внешней торговле в Будапеште, откуда я им и руководил.
А в последние годы службы наши аналитики стали замечать в его отчётах признаки сначала преувеличений, затем и откровенных фальсификаций. Они это восприняли гораздо серьёзнее, чем я. Для меня это было всего лишь обычным свидетельством того, что агент стареет и устаёт, понемногу сдают нервы, но он не желает обрубать концы. И только после того, как хозяева Аркадия с обеих сторон — Московский центр с размахом, а мы куда скромнее — произнесли тосты в его честь и увешали медалями за бескорыстное служение как одним, так и другим идеалам, мы узнали из независимых источников, что по мере приближения конца обеих карьер он старательно закладывал основание для третьей: отрезал себе жирные куски от родного криминального пирога, да такие, каких ни его российские, ни британские работодатели не могли себе даже вообразить.
Автобус, везущий меня из Праги, ныряет в темноту. Чёрные холмы по обе стороны дороги вырастают на глазах на фоне вечернего неба. Высоты я не боюсь, а вот погружения недолюбливаю и сейчас спрашиваю себя, что я здесь делаю и как я себя уговорил отправиться в это безумное путешествие, на которое десять лет назад и сам бы добровольно не отважился, и сотруднику вдвое моложе такого не пожелал бы. В уже далёком прошлом, когда мы проходили тренировочные курсы для полевых агентов, вечером после долгого дня, попивая виски, мы обсуждали фактор страха: как взвешивать риски, чтобы его минимизировать. Только тогда вместо слова «страх» мы говорили «смелость».
В окна ударяет свет. Мы выехали на главную автостраду Карловых Вар, бывшего Карлсбада, любимого курорта русской номенклатуры со времён Петра Первого, который нынче превратился в её полноценный филиал. Сверкающие отели, купальни, казино и ювелирные магазины с глянцевыми витринами чинно проплывают мимо. А между ними течёт река с солидным пешеходным мостом. Двадцать лет назад, когда я приезжал сюда для встречи с чеченским агентом, проводившим здесь заслуженный отдых с любовницей, город ещё только избавлялся от тоскливой серости советского коммунизма. Самой большой гостиницей была «Москва», а настоящую роскошь могли предоставить только уединённые бывшие дома отдыха, где ещё не так давно важные партийные работники со своими нимфами уединялись подальше от пролетарских глаз.
21.10. Конечная остановка. Я неспешно выхожу из автобуса. Не дай бог иметь вид человека, не знающего, куда идти. Или медлящего с какой-то скрытой целью. Я — турист. Простой пешеход, проще не бывает. Я с интересом озираю окрестности, как полагается. Через плечо перекинута дорожная сумка, из которой торчит рукоять бадминтонной ракетки. Я такой среднеобеспеченный английский зевака глуповатого вида, вот только на шее у меня не висит путеводитель в пластиковом пакетике. Я с восхищением останавливаюсь перед афишей местного кинофестиваля. Может, купить билет? Другая возвещает о лечебных чудесах знаменитых купален. Но почему-то я не вижу афиши, которая бы сообщала, что этот городок — излюбленный водопой элиты российской организованной преступности.
Передо мной всё время притормаживает какая-то пара. Женщина за мной тащит объёмистый ковёр. Я прошёл по одной стороне улицы, и теперь пора по пешеходному мосту перейти на противоположную. Я изображаю иностранца, который никак не может решить, купить ли жене золотые часики от Картье, или платье от Диора, или бриллиантовое ожерелье, или мебельный гарнитур в имперском русском стиле за пятьдесят тысяч долларов.
и вот передо мной открывается сияющий «Гранд-Отель» с казино, бывшая гостиница «Москва». Подсвеченные флаги разных стран колышет вечерний бриз. Я не скрываю своего восхищения перед медными ступеньками, на которых выгравированы имена знаменитых гостей прошлого и настоящего. Здесь останавливался Гёте! И Стинг тоже! Пожалуй, мне пора ловить такси. Только успеваю об этом подумать, как машина останавливается в пяти метрах от меня.
Из неё выбирается немецкое семейство. Как и подобает, чемоданы из шотландки. Два новёхоньких детских велосипеда. Шофёр мне кивает. Я сажусь рядом и бросаю дорожную сумку на заднее сиденье. По-русски говорите? Недовольно морщится. Нет. По-английски? По-немецки? Улыбается, отрицательно качая головой. А я не говорю по-чешски. По петляющим неосвещённым дорогам мы поднимаемся по лесистым холмам, потом уходим круто под гору. Справа открывается озеро. На нас по встречной полосе мчится автомобиль с включёнными дальними фарами. Но мой водитель твёрдо держится своего курса, и нарушитель уступает ему дорогу.