Джон Карр – Мои покойные жены (страница 3)
– Он попался! – сказал Мастерс помощнику комиссара на другом конце провода. – У нас теперь весомые доказательства факта смерти. Благодаря этой девушке на свидетельской скамье. Он попался!
– Вы уверены? – спросил помощник комиссара.
Мастерс уставился на телефон.
– Во-первых, – произнес помощник комиссара, – сначала нам придется его поймать. Вы не видите в этом никаких трудностей?
– Нет, не вижу, сэр! Все, что мы пока сделали, – это заявили прессе, что нам не терпится допросить этого парня. Но если вы позволите мне объявить тревогу, начать всеобщий розыск…
– Э-э-э… а вы не хотели бы поговорить на эту тему со своим другом сэром Генри Мерривейлом?
– Сэр, стоит ли беспокоить старика! Просто позвольте мне действовать… Спасибо вам, сэр… И где бы он ни был, с вашей помощью мы заполучим этого негодяя в течение двух недель!
Мастерс ошибся.
Эти события произошли одиннадцать лет назад, после чего дымом и смертью отполыхали континенты, но Роджера Бьюли это не коснулось. Ему сопутствовала удача, и он не утратил непоколебимой уверенности в себе. Он знал, что теперь его уже никогда не поймают, он был в полной безопасности.
Глава вторая
Ранним сентябрьским вечером, когда снова зажглись уличные фонари, знаменуя окончание войны с Гитлером, мистер Деннис Фостер шел по Чаринг-Кросс-роуд к театру «Гранада».
Чаринг-Кросс-роуд не очень-то поднимала настроение. О недавнем прошлом напоминали наглухо закрытые окна задней части Национальной галереи, обложенная кирпичом статуя Генри Ирвинга, бомбоубежище, которое еще не снесли.
Однако ослепительный свет высоких уличных фонарей все изменил – и по прошествии нескольких месяцев это по-прежнему казалось чудом. Фонари празднично сияли, освещая дорогу. После черных лет войны они привнесли в город волшебство. И молодой мистер Деннис Фостер – младший компаньон юридической фирмы «Макинтош и Фостер» – бодро шагал по улице.
«У меня слишком самодовольный вид, – сказал он себе. – Я не должен выглядеть таким самодовольным. Это глупо».
Он шел в театр «Гранада».
Нет, не на спектакль, который Деннис видел несколько раз за последние два года. Он шел туда по просьбе мисс Берил Уэст, режиссера-постановщика, а также для того, чтобы повидаться со своим другом, одним из ведущих молодых актеров английской сцены, а потом они собирались в ресторан «Айви».
«Вот это, – подумал Деннис, – и есть реальная жизнь!»
Деннис Фостер был убежденным консерватором, членом Реформ-клуба, одним из тех людей, которых волнует то, что происходит в мире. С его черным хомбургом[2], портфелем и сложенным зонтиком он выглядел настолько пристойно, насколько это возможно. Царство сцены представлялось ему странными, опасными джунглями, наполненными сомнительной романтикой и подозрительным гламуром. Честно говоря, Деннис был не лишен снобизма.
Но это далеко не все, что можно о нем сказать. Деннис Фостер, недавно демобилизованный после четырех лет службы на трех эсминцах Королевского военно-морского флота, где он и получил свои раны, возможно, был чересчур серьезным человеком. Но он был настолько безукоризненно честен и непосредствен, что всем нравился и все ему доверяли.
Втайне, в глубине души, он сознавал, что рад своему далеко не шапочному знакомству с миром театра, точно так же, как ему было приятно познакомиться со старшим инспектором Скотленд-Ярда. Но с этим было связано несколько загадочных моментов. Например…
«Гранада» находилась рядом с театром «Гаррик»[3]. Над железным козырьком дверей в фойе значилась надпись «БРЮС РЭНСОМ в „КНЯЗЕ ТЬМЫ“». Поперек выцветших афиш, которые висели здесь уже два года, теперь была наклеена по диагонали узкая бумажная полоска-объявление «Последний спектакль 8 сентября». А внизу афиши, под всеми остальными именами, можно было прочесть: «Режиссер-постановщик Берил Уэст».
– Деннис! Привет! – раздался женский голос.
У входа в фойе его смущенно ждала сама Берил; казалось, она была чем-то озабочена.
Деннис так и не привык к мысли, что женщина может быть режиссером. В его представлении режиссеры должны рвать на себе волосы и прыгать по проходам (что, видит бог, они часто и делают). Но однажды, давным-давно, он присутствовал на репетиции и поразился тому, как ловко и спокойно эта сравнительно молодая женщина управлялась с Брюсом Рэнсомом.
– Видишь ли, я его понимаю, – объяснила она. – На самом деле он еще ребенок.
– Только не говори этого при Брюсе.
– Не волнуйся, не буду.
Часы в церкви Святого Мартина-в-Полях показывали без четверти девять, это мертвое время перед закрытием театров. Под высокими бледными фонарями на Чаринг-Кросс-роуд было так тихо, что Деннис слышал, как в зале аттракционов между «Гарриком» и «Гранадой» работает радио. Он поспешил поприветствовать Берил.
Ее лицо было частично в тени, за ней сияли огни пустого мраморного фойе. На плечи Берил было наброшено легкое пальто, а ее густые, черные, блестящие волосы были перехвачены синим шелковым шарфом. Тонкие брови, широко расставленные, чуть выпуклые темно-синие глаза говорили о ней как о человеке с богатым воображением. У нее был нежный цвет лица и мягкий подвижный рот, выражавший множество чувств.
Берил была человеком импульсивным – и все ее порывы были продиктованы душевной щедростью. Казалось, она никогда не бывает спокойной, о чем говорили ее руки, ее живой быстрый взгляд, каждая линия ее стройного тела.
Увидев Денниса, Берил протянула ему навстречу руки, лицо ее прояснилось.
– Дорогой! – сказала она и подставила ему щеку для поцелуя.
Деннис поневоле поцеловал ее, медленно и скованно наклонив голову, как человек, которому вот-вот отрубят голову. Берил радостно рассмеялась и отстранилась от него.
– Тебе это не нравится, Деннис, верно?
– Что не нравится?
– Эта ужасная театральная привычка обмениваться поцелуями при встрече?
– Честно говоря, я этого обычно не делаю, – произнес Деннис, полагая, что своим ответом никак не погрешил против правил этикета. Он не собирался произносить следующую фразу, но она крутилась у него в голове, и он выпалил: – Когда я целую девушку, это должно хоть что-то значить.
– Дорогой, то есть ты можешь потерять голову из-за этого и облапать меня прямо в фойе?
– Нет, конечно! – горячо возразил Деннис, хотя, возможно, в глубине души что-то подобное он и допускал.
Затем настроение Берил изменилось. Она взяла его под руку и увлекла в безлюдное фойе.
– Деннис, мне ужасно жаль! – сказала она с искренним раскаянием, несоразмерным с якобы нанесенной ему обидой. – Видишь ли, я позвала тебя, потому что мне нужен твой совет. Я хочу, чтобы ты поговорил с Брюсом. Ты, кажется, один из немногих, кто имеет на него хоть какое-то влияние.
«Вот оно как!»
Деннис Фостер с серьезным видом кивнул и с подобающей моменту торжественностью поджал губы.
– Это очень важно! – заверила его Берил, вглядываясь своими огромными глазами в его лицо.
– Хорошо. Посмотрим, что можно сделать. А в чем проблема?
Берил помолчала, словно о чем-то раздумывая.
– Полагаю, ты в курсе, – она неопределенно кивнула в сторону афиш снаружи, – что послезавтра мы последний раз играем эту пьесу?
– Да.
– А я, увы, даже не смогу остаться на прощальную вечеринку. Завтра днем я отправляюсь в Штаты.
– В Штаты, господи! Правда?
– Я должна проследить за премьерой на Бродвее – разумеется, с американскими актерами. Меня не будет всего три недели. Тем временем, – сказала она в сомнении, – Брюс собирается в долгий отпуск в какое-то убогое загородное местечко, которое он выбрал в «Брэдшо»[4]. Он будет под вымышленным именем (в этом весь Брюс!) ловить рыбу, играть в гольф и вести растительный образ жизни.
– Это пойдет ему на пользу, Берил.
– Да! Но дело не в этом! – развела она руками. – Нам сейчас нужно с ним поговорить, понимаешь? Иначе, когда я вернусь, он уже настолько уйдет в себя, что никто не сможет расшевелить его. Речь идет о пьесе.
– «Князь тьмы»?
– Нет-нет! Это новая пьеса, в которой он должен играть после отпуска.
Берил прикусила свою гладкую розовую губу. Ее румянец, который то появлялся, то исчезал, делал ее лет на десять моложе, а ее сомнения и колебания лишь усиливали жизненную энергию этой молодости.
– Занавес опустится через десять минут, – вдруг отметила она и посмотрела на свои наручные часы. – Не заглянуть ли нам внутрь?
По узкому изгибу длинного пролета лестницы, покрытой ковровой дорожкой, они спустились в старое помещение театра, декорированное в тускло-белых и розовых тонах. Здесь царила тишина. Они остановились в темноте за креслами партера. Едва ощутимая пыль, словно актерская пудра, щекотала ноздри. Сцена имела вид яркого, завораживающего пятна, на фоне которого вырисовывались силуэты зрителей – неподвижные головы и оцепеневшие спины. Мисс Магда Верн, игравшая в паре с Брюсом, вышла на сцену в своем знаменитом эмоциональном эпизоде, одном из тех, которые раздражали актеров, но приводили в восторг провинциальных зрителей. Брюс, с его сильным, ясным голосом и выразительностью каждого жеста, казалось, был полон энергии, о которой вне сцены было бы трудно догадаться.
Однако Берил Уэст, понаблюдав за происходящим на сцене, стала нервничать и переминаться с ноги на ногу, затем глубоко вздохнула и в полном отчаянии махнула рукой.
– О боже… – прошептала она.