Джон Карр – Лучше один раз увидеть (страница 10)

— Как насчёт окон? — предложил он.

— Этот пол! — закричала Энн. — И задёрнутые шторы! И...

Щёлкнув языком, как будто всё поняв, Шарплесс побежал к окнам. Как только он оказался рядом с окнами, скрип и треск заставили его остановиться.

Он посмотрел на белые шторы, плотно задёрнутые и нетронутые. Отдёрнул их на одном окне и высунул голову.

— Это окно, — сообщил он, — находится на высоте восьми футов от земли. У кого-нибудь есть электрический фонарь?

Хьюберт Фэйн достал фонарь с полки телефонного столика. Шарплесс включил его и провёл лучом за стеной.

— Восемь футов над землёй, — сказал он, — а внизу нетронутая клумба. Никто бы не смог подняться сюда, да ещё не задев шторы, забраться внутрь, пройти двенадцать-пятнадцать футов по чертовски скрипящему полу к столику — чтобы его не увидели или не услышали. Это просто невозможно. Подойдите и посмотрите сами.

Он выключил фонарь, отвернулся от окна и провёл рукой по волосам. Высокий чёрно-алый дьявол мгновенно превратился в сбитого с толку и встревоженного молодого человека.

— Но мы же этого не делали, — запротестовал он.

— Нет, — голос Рича был твёрд. — Мы можем быть в этом уверены. Никто из нас этого не делал. Мы можем — как это называется? — предоставить друг другу алиби.

— Но кто-то же подменил кинжалы!

— Как? — спросила Энн.

— Вы же не думаете, — заколебался Шарплесс, — вы же не думаете, что Фэйн сделал это сам?

— Если, — уточнил Рич, — он знал, что его ударят этим кинжалом? И, фактически, настоял на этом, когда я хотел остановить эксперимент?

Они посмотрели друг на друга.

Рич расстегнул пуговицу на своём потёртом смокинге и расправил плечи. Хотя он выглядел наиболее обеспокоенным человеком среди всех, но, очевидно, был и самым решительным.

— Боюсь, что мы не в силах ограничиться этим спором, — объявил он. — Нравится нам это или нет, необходимо вызвать полицию. Я предлагаю назначить кого-то из нас, чтобы он позвонил и попытался объяснить, что случилось. Это будет нелегко.

— Я позвоню в полицию, если вы не против, — предложила Энн Браунинг.

Все вновь повернулись и уставились на неё, и она потупила взор.

— Понимаете, — смущённо объяснила она, — я... я живу в Челтнеме. Но работаю в Глостере. Я личная секретарша начальника полиции полковника Рейса. Я немного знаю о таких вещах, потому что полковник Рейс иногда берёт меня с собой. Он говорит, что я умею выуживать информацию у женщин.

Её губы сложились в осуждающую гримасу.

— И я подумала, возможно, если я смогу связаться с самим полковником Рейсом, это могло бы помочь. Но в любом случае, вероятно, лучше, если это сделает мужчина. Как вы считаете?

Рич наградил её возрастающим интересом. Даже Фрэнк Шарплесс навострил уши, как будто он никогда раньше не замечал эту девушку. Лицо Хьюберта Фэйна выражало мягкую гордость.

— Моя дорогая юная леди, — сказал Рич с некоторой горячностью, — дело за вами. Вот телефон. Берите его. Но что, во имя всего святого, вы собираетесь им сказать?

Энн прикусила губу.

— Я не знаю, — признала она. — Всё это может обернуться для нас очень скверно. Особенно, если они подключат Скотленд-Ярд, что они, скорее всего, и сделают, потому что полковник Рейс не пошлёт своих людей расследовать настолько деликатную ситуацию. Но как вам будет угодно. Видите ли, я уверена, что никто из нас этого не делал. Но...

Закончил за неё Фрэнк Шарплесс.

— Но, — сказал он довольно свирепо, — вы можете быть уверены ещё в одном. Равно как и я. У меня есть глаза. У меня есть уши. Я готов поклясться на Библии, поклясться днём моей смерти, что никто не мог забраться сюда ни через окно, ни через дверь!

И, между прочим, он был абсолютно прав.

Глава 6

В библиотеке дома неподалёку сэр Генри Мерривейл начал диктовать свои мемуары.

Это был поистине впечатляющий момент. Г.М., с очками, сдвинутыми на нос, и блестящей лысиной, как-то умостился за столом в комнате со стенами, увешанными старым оружием из коллекции хозяина дома. Г.М. принял положение, которое считал впечатляющим: поставил один локоть на стол и приложил палец к виску, как Виктор Гюго. Он старался не показывать удовольствие этим фактом и в результате выглядел напыщенно.

— Я родился, — начал он с надлежащей напыщенностью, — шестого февраля 1871 года в Крэнли-Корт, около деревни Грейт-Юборо, в Сассексе.

Это, подумал Филип Кортни, будет легко.

Кортни весь день, можно сказать, бездельничал. Он прогулялся по Променаду. Выпил чашку кофе в Кэвендиш-хауз. Он попробовал "воды"[4] и посетил музей. Ближе к девяти вечера, после позднего ужина, он сел в автобус номер три в центре и был высажен кондуктором в начале Фитцхерберт Авеню.

Тем не менее, ему было неспокойно.

На Авеню находилось всего около полудюжины домов, стоявших поодаль друг от друга за каменными стенами высотой по плечо. Проходя мимо большого белого квадратного дома принадлежавшего, судя по всему, Артуру Фэйну, он остановился и посмотрел на здание.

В окнах было темно. Летний сумрак тепло обволакивал притихшие деревья.

Он задумался о том, как дела у Фрэнка Шарплесса, и как любовные проблемы могут сыграть злую шутку со здравым умом человека. Но времени долго об этом раздумывать не было. В последнем доме на улице, за которым смутно виднелись холмы Котсуолда, он поздоровался с майором Адамсом, который и провёл его в библиотеку.

Там его встретил сэр Генри Мерривейл. Яростно пожав Филипу руку, он взглянул на него с такой неприкрытой злобой, что Кортни срочно стал вспоминать недавние события в поисках чего-то, что могло скомпрометировать его в глазах этого человека. Вскоре он понял, что это, похоже, обычное поведение Г.М. в обществе; он вполне мог сказать, что его наниматель пытался быть приветливым. В конце концов Г.М. уселся за столом, принял свою героическую позу и дал понять, что готов начать.

— Да, сэр?

Г.М. прочистил горло.

— Я родился, — сказал он с надлежащей напыщенностью, — шестого февраля 1871 года в Крэнли-Корт, около деревни Грейт-Юборо, в Сассексе. Моя мать, урождённая Агнес Гонория Гейл, была дочерью преподобного Уильяма Гейла из Грейт-Юборо и его жены. Мой отец — несмотря на клеветнические слухи, ходившие в то время, — был Генри Сент-Джон Мерривейл, восьмой баронет этого имени.

Кортни издал тихий звук.

— Вы всё записали? — поинтересовался Г.М. поверх очков.

— Да, сэр. Но вы уверены, что хотите начать именно таким образом?

Уголки рта Г.М. сползли вниз.

— Что не так? — строго спросил он. — Кто пишет эту книгу, вы или я?

— Я только подумал, что лучше бы...

— Оставьте меня в покое, сынок, — настоял Г.М. тоном, скрывавшим загадочные коварные мысли. — Я знаю, что делаю. У меня есть причины использовать именно эти слова. Сожгите меня заживо, но, пусть я больше ничего не добьюсь этой книгой, однако хочу прояснить несколько старых недоразумений и свести кое-какие старые счёты. Вы будете записывать то, что я говорю, или нет?

— Ладно. Валяйте дальше.

Г.М., взбудораженный, уселся обратно, чтобы продолжить прерванную гимнастику ума.

— Эти слухи, — продолжил он, — сознательно распространялись младшим братом моего отца, Джорджем Байроном Мерривейлом, которого — если быть сдержанным — можно описать как прохвоста и мерзавца. Сейчас я дам моим читателям некоторое представление о характере этого человека.

Его выгнали из клуба "Тёрф" в 1882 году; вышвырнули из клуба "Будлз" за мошенничество в карты год спустя; он женился в девяностых — не помню точно, когда, — на Софи Трелисс, потому что у неё имелись денежки; и умер от цирроза печени в 1904 году, оставив двух сыновей, Роберта Бландфорта Мерривейла и Хьюго Парра Мерривейла, владеющих букмекерской конторой в Сити и почти столь же нечистых на руку, как и их отец.

— Нет, — сказал Кортни, стукнув по краю столика, за которым он сидел и записывал воспоминания великого человека.

— Ох, во имя всего святого, что теперь не так?

— Диффамация.

— Чепуха. Нельзя оклеветать умершего человека.

— Да, но оба его сына всё ещё живы. Или, по крайней мере, вы так говорите.

Г.М. обдумал сказанное.

— Думаете, последняя фраза вышла немного сильной?

— Сильной? Она послужит причиной иска на тысячу фунтов за оскорбление личности, не успеете вы закончить первый абзац!

— Ну... ладно, — снова задумался Г.М. — Да, наверное, получилось немного откровенно. Хорошо. Я скажу вам, что мы напишем. Мы напишем "Роберта Бландфорта Мерривейла и Хьюго Парра Мерривейла, имеющих бизнес в Сити и унаследовавших многие семейные черты". Теперь-то, конечно, всё хорошо?

— Но...

— Я же не сказал "черты их отца". Я сказал "семейные черты". Господи, да сказать, что они унаследовали семейные черты, это практически восхвалить их, ведь так?