Джон Ирвинг – Последняя ночь у Извилистой реки (страница 62)

— Я бы ради пиццы и милю прошла, — призналась подруге Мэй. — Нет, милю только ради двух.

— Таких, как когда-то Стряпун делал, — подхватила Крошка, не догадываясь, как они близки к желанной цели.

— А что? Вкусные ведь были! — воскликнула Мэй.

Они потащились назад, к «Лэтчису», и при переходе Мейн-стрит едва не угодили под машину, поскольку двигались вне зоны перехода. (Возможно, в Милане к пешеходам относились снисходительнее, чем в Браттлборо.) Крошка и Мэй погрозили жирными пальцами вслед удаляющемуся водителю.

— Ты, случайно, не помнишь, что такого Стряпун хотел добавить в тесто для пиццы? — спросила Крошка.

— Меду, — сказала Мэй, и они захихикали. — Но потом передумал, — добавила она.

— А я все думала, какая у него тайная добавка, — вспомнила Крошка.

— Никакой и не было. Врал нам, — пожала плечами Мэй.

Они остановились перед витриной «Авеллино», где Мэй, запинаясь, принялась читать ресторанное меню.

— Похоже, и впрямь итальянская еда, — решила Крошка.

Она тоже прочитала меню, но про себя.

— Гляди-ка, пицца двух сортов.

— Я выбираю пеперони, — заявила Мэй. — Грибами еще отравишься.

— Помню, у Стряпуна корочка пиццы была тоненькая. Потому я никак наесться не могла, — углубилась в воспоминания Крошка.

Они вошли в зал. За столиком сидела семья: родители и двое детей. Ребятня с аппетитом уплетала пиццу. За другим столиком, невдалеке от двери на кухню, сидел приятного вида мужчина лет сорока. Он что-то писал в обычном линованном блокноте, какими пользуются школьники и студенты. Разумеется, тетки не узнали Дэнни. В последний раз они видели его двенадцатилетним мальчишкой. Повар тогда был на десять лет моложе, чем Дэнни сейчас.

Дэнни мельком взглянул на вошедших и вновь вернулся с своим записям. Вряд ли он помнил, как выглядели Крошка и Мэй почти тридцать лет назад. Естественно, он не имел ни малейшего представления, кто эти пожилые толстые тетки, ввалившиеся в отцовский ресторан.

— Леди, вы только вдвоем? — спросила их Селест.

(Крошке и Мэй всегда льстило, когда к ним так обращались.)

Им предложили столик у окна, под старой черно-белой фотографией лесосплава в Браттлборо.

— Смотри, раньше и по Коннектикуту лес сплавляли, — сказала Мэй. — Лесопилки тут стояли, бумажные фабрики. Может, и ткацкие были.

— Я где-то слышала про психушку в этом городе, — сообщила подруге Крошка.

Когда официантка принесла им минеральную воду, Крошка атаковала ее вопросом:

— У вас психушка еще осталась?

— У нас ее называют лечебницей для душевнобольных.

— Шикарное название, нечего сказать! — захихикала Мэй.

Селест спохватилась, что не принесла этим шумным дамам меню. (Внезапные слезы повара почему-то не давали ей покоя.)

В зал вошла молодая пара. Крошка и Мэй глазели, как другая официантка (то была Лоретта) провела их к столику. К этому времени Селест принесла голодным толстухам меню.

— Мы заказываем пиццу пеперони, — сказала Крошка, даже не заглянув в меню.

(Они запомнили это название, увидев его в витрине ресторана.)

— Одну на двоих или по одной для каждой из вас? — спросила Селест.

— По одной, — ответила Мэй.

(Впрочем, Селест достаточно было взглянуть на них, чтобы угадать ответ.)

— Не желаете ли салат или первое блюдо? — спросила Селест.

— Обойдемся. Я приберегу местечко для яблочного пирога, — ухмыльнулась Мэй.

— Зато черничный коктейль не помешает, — добавила Крошка.

Обе заказали по большому стакану кока-колы. «Настоящей», — уточнила Мэй, чтобы Селест ненароком не принесла им диетическую. Для дальнейшего пути, не говоря уже о шумной встрече с детьми и внуками, Крошка и Мэй нуждались в основательном впрыскивании в кровь кофеина и сахара.

— Знаешь, если мои детки и внуки будут и дальше плодить новых деток, я точно окажусь в этой… лечебнице, — хихикая, призналась Мэй.

— Я буду к тебе туда ездить. Если там будет вкусная пицца, — пообещала Крошка.

Возможно, повар слышал скрипучий смех, доносящийся из зала.

— Две пиццы пеперони, — сказала ему Селест. — Вероятно, дамочки из тех, кто любит запивать пироги черничным коктейлем.

— Кто они такие? — с несвойственным ему любопытством спросил повар. — Местные?

— Местные или нет, по-моему, просто две старые глупые задницы, — довольно резко ответила Селест.

Наступило время спортивного репортажа о матче бейсбольной команды «Ред сокс». Бостонцы играли у себя дома, на стадионе Фенуэй-парк. Между тем Грег слушал другую станцию, где шла музыкальная ретропередача «Старые, но нестареющие». Сейчас передавали песни с «Surrealistic Pillow»[96] — альбома распавшейся группы «Джефферсон Эйрплейн».

Повар не особо прислушивался к музыке, но вдруг узнал голос Грейс Слик, исполняющей «Somebody to Love».

— Хватит, Грег! Я хочу послушать репортаж, — с непривычной резкостью бросил он помощнику.

— Ну дайте еще немножко послушать, — начал было Грег, однако Тони резко перестроил приемник.

(Все, кто был в кухне, заметили его раздраженный тон и порывистость жестов.)

— Терпеть не могу эту песню, — словно в оправдание пробормотал повар.

— Наверное, тоже воспоминания, — сказала Селест, пожимая плечами.

За тонкой стеной и двустворчатой дверью, раскрывающейся в обе стороны, сидели еще два давних воспоминания. К сожалению, повар не смог бы избавиться от Крошки с Мэй столь же легко, как он избавился от ненавистной песни.

Глава 9

Хрупкая, непредсказуемая природа вещей

На «полосе Кораллвил», сравнительно недалеко от «Мао», находилась пиццерия, называвшаяся «У греков». Пиццу там готовили с каламатскими оливками и сыром фета. (Отец Дэнни как-то сказал: «Неплохо, но это не пицца».) В центральной части Айова-Сити была пародия на ирландский бар — «Паб О’Рурка» с бильярдными столами, зеленым пивом в День святого Патрика, жареными сосисками и сэндвичами с фрикадельками. По мнению Дэнни, это было место студенческих сборищ — посредственная копия бостонских пабов, что находились к югу от площади Хеймаркет, ближе к Ганновер-стрит. Старейшим из тех заведений был «Устричный союз» — устричный бар и ресторан. Впоследствии напротив него открыли мемориальный центр, посвященный холокосту. На углу Юнион-стрит и Маршалл-стрит был другой паб — «Колокольчик в руке». Там юный Дэниел Бачагалупо познавал вкус пива в обществе мужской половины его родни из кланов Саэтта и Калоджеро.

Паб находился не слишком далеко от Норт-Энда, и прогулки сына не остались без внимания повара. Однажды он последовал за Дэнни и остальными юнцами в «Колокольчик». Увидев, что его сын пьет пиво, повар за ухо выволок его из заведения.

Сейчас писатель Дэнни Эйнджел сидел с блокнотом за столиком «Авеллино», ждал кулинарного сюрприза от отца и вспоминал ту далекую историю и унижение, которое он испытал на глазах у своей более взрослой родни. Жаль, этого оказалось недостаточно, чтобы в самом начале отбить у него тягу к выпивке. Унижение, обида на отца — этого было мало. Чтобы бросить пить, Дэнни пришлось пережить сильный страх и куда более сильное унижение, чем в бостонском пабе. Для этого ему понадобилось стать отцом. («Если рождение ребенка не сделает тебя ответственным, тогда уже ничто не поможет», — как-то сказал ему повар.)

Рассуждал ли Дэнни с позиции отца, когда печатал свое короткое письмо хиппующему плотнику? Прежде чем ехать в «Авеллино», он отвез свое послание и опустил в почтовый ящик хамоватого владельца собак. Хотелось ли ему, чтобы Джо, столкнувшись с каким-нибудь агрессивным субъектом, повел бы себя аналогичным образом? Этим вопросом он пока не задавался.

«Я искренне сожалею, что один из ваших псов мертв, — выстукивал на машинке Дэнни. — Но вы рассердили меня. Вы не следили за своими собаками и не желали признавать того факта, что общественная дорога — не территория, безраздельно принадлежащая вам и вашим собакам. Однако и мне нужно было бы вести себя более разумно. Теперь я буду бегать в другом месте. Вы потеряли собаку. Я отказываюсь от своей любимой трассы. Можно считать, что мы квиты?»

Это был обычной лист бумаги для пишущих машинок. Своего имени писатель не поставил. Если Армандо прав и плотник-хиппарь действительно учился у Дэнни, тогда этот злобный собаковладелец наверняка знал, кто бегает мимо его лачуги с рукоятками от ракеток для сквоша. Но писатель не видел смысла рекламировать себя. Он обошелся без конверта: сложил лист пополам и сунул в почтовый ящик, находившийся там же, рядом с местом, где он подвергся нападению собак.

Сидя в «Авеллино» и записывая мысли (впоследствии они могут пригодиться), Дэнни знал, как Армандо отреагировал бы на это письмо.

— Не пытайся налаживать отношения с разной швалью, — сказал бы его друг.

Или что-то в этом роде. Однако у Армандо никогда не было детей. Может, поэтому он такой смелый? Но разве нарастающая и выходящая из-под контроля конфронтация не одно из главных зол? Разве она не стоит во главе списка бед, от которых каждый родитель постарается защитить своих детей? (В блокноте Дэнни Эйнджела, среди торопливо набросанных фраз, выделялись подчеркнутые слова — «безотчетный страх».)

В детстве и даже позже Дэнни считал главным различием между своим отцом и Кетчумом то, что отец был поваром, а Кетчум — сплавщиком и лесорубом, жестким и крепким, как ботинки с шипами. Такие люди никогда не побегут от опасности, а, наоборот, встретят ее лицом к лицу.