Джон Ирвинг – Последняя ночь у Извилистой реки (страница 58)
«Если когда-нибудь нам придется уехать из Вермонта, мне будет по чему и по кому скучать», — думал Дэнни Эйнджел.
Прежде всего ему будет недоставать общества Армандо и Мэри де Симоне. Он восхищался этими людьми.
Они все трое плавали у Дэнни в бассейне, а истребитель полукровок Забияка смотрел на них. Забияка не плавал, но с удовольствием лакал холодную воду из миски. Хозяев немецкой овчарки Дэнни угостил джином с тоником. Таким и запомнился ему Забияка: сидящим у глубокого края бассейна, язык высунут, а на морде написано удовлетворение. Этот здоровенный пес любил маленьких детей, однако ненавидел кобелей любой породы. Наверное, тому была причина, о которой супруги де Симоне ничего не знали.
Впоследствии Забияка погибнет на другой дороге. Его собьет машина, когда он будет легкомысленно преследовать школьный автобус. Насилие рождает насилие. Повар и Кетчум это знали. Возможно, и плотник-хиппарь, о котором писатель почти забыл, когда-нибудь тоже поймет эту истину.
Дэнни еще не знал, что сегодняшняя пробежка из Патни до Вестминстер-Веста была последней. Мир ведь полон случайных происшествий? Возможно, с таким миром не стоило слишком обострять отношения.
Их мужья, работавшие на лесопилке в Милане, вышли на пенсию. Теперь обоих мужчин ждал мир мелкого ремонта двигателей, несложных паяльных и сварочных работ и тому подобные занятия. Крошка и Мэй — толстые жены бывших рабочих лесопилки, эти глупые и шумные старые задницы — пользовались любой возможностью, чтобы улизнуть из городка и от своих нагоняющих скуку мужей. Они были готовы поехать куда угодно, и их не пугало время, проводимое за рулем. Они убедились, в какую головную боль превращаются вышедшие на пенсию мужья. Крошка и Мэй предпочитали общество друг друга. Сейчас, когда у младших детей (и старших внуков) Мэй появлялись свои дети, она покидала мужа всякий раз, едва очередная мамаша с отпрыском выписывались из роддома. Как же, там остро требуется ее помощь. Где бы это «там» ни находилось, появлялась уважительная причина улизнуть из Милана. Машину всегда вела Крошка.
Им обеим было по шестьдесят восемь — всего на два года больше, чем Кетчуму, которого они время от времени встречали. Он жил в Эрроле, вверх по Андроскоггину. Старый сплавщик либо не узнавал Крошку и Мэй, либо если и узнавал, то не обращал на них внимания. Зато Кетчума узнавали все. За ним прочно закрепилась репутация дикого и непредсказуемого человека, а шрам на лбу был наглядным подтверждением его крутой жизненной истории. За эти годы Крошка потолстела еще на шестьдесят фунтов, а Мэй — на все восемьдесят. Обе были седыми, с обветренными лицами, какие часто увидишь на севере. Можно сказать, что они не проживали, а проедали каждый свой день, что тоже свойственно жителям холодных северных мест. Глядя на них, кажется, будто они постоянно голодны.
Выехав из Милана, путешественницы пересекли север Нью-Гэмпшира по Гроувтонскому шоссе, проехав через Старк. Этот отрезок их пути шел вдоль реки Аммонусак. В Ланкастере они пересекли реку Коннектикут и въехали на территорию Вермонта. Не доезжая до Сент-Джонсбери, толстухи выбрались на шоссе 91. Дальнейший их путь лежал на юг. Путь, надо сказать, неблизкий, но они не торопились. Дочка (или внучка) Мэй, только что разрешившаяся от бремени, жила в Спрингфилде в штате Массачусетс. Если они доберутся до Спрингфилда к ужину, их ждет не слишком приятная процедура кормления детворы и мытья посуды. У престарелых дам хватило сообразительности избежать этого занятия. Поужинать они могут и по дороге. Так они и решили: найдут приятное местечко, хорошенько подкрепятся, а в Спрингфилде появятся, когда малышню без них уже накормят и уложат спать.
Примерно в то время, когда две старые вздорные задницы катили по шоссе 91 мимо водопада Мак-Инду, повар и его персонал заканчивали свой обед в «Авеллино». Тони Эйнджел всегда кормил своих работников вкусно и сытно, поскольку потом им предстояло напряженное время. Эти обеды перед открытием, наблюдение за тем, как его работники приводят себя и помещение в порядок, всегда вызывали у Тони Эйнджела ностальгические воспоминания. Он вспоминал годы, проведенные в Айова-Сити. Передышку в их вермонтской жизни, как это всегда ощущал и сам повар, и его знаменитый сын.
В Айова-Сити Тони Эйнджел работал в китайском ресторане братьев Чен на Первой авеню и занимался приготовлением соусов, маринадов и экзотических блюд. Ресторан находился в той части Первой авеню, которую называли «полосой Коралвилл». Будь заведение братьев Чен поближе к центру, их дела шли бы успешнее. В этом квартале их ресторан воспринимался слишком вычурным и дорогим, соседствуя с забегаловками и дешевыми мотелями. Однако братьев привлекала близость федерального шоссе и матчи «Большой десятки» по выходным, когда команда Айовы выступала у себя дома. Тогда ресторан заполнялся множеством приезжих. Студентам угощение у братьев Чен было не по карману, если только за них не расплачивались родители, а университетские преподаватели (их братья Чен рассматривали в качестве основной клиентуры) все имели машины и могли съездить пообедать в более дешевые заведения.
По мнению Тони Эйнджела, успеху мешало и весьма спорное название заведения. Ресторан назывался «Мао». Аполитичным студентам было все равно, а вот их родителям и иногородним спортивным болельщикам — далеко не все равно. Это было время мощных антивоенных выступлений. Общественное мнение, да еще в университетском городе, было настроено против войны. С семьдесят второго по семьдесят пятый год возле Старого Капитолия[90], в самом центре университетского кампуса, постоянно происходили антивоенные митинги и демонстрации. Возможно, где-нибудь в Мэдисоне или Энн-Арборе на такое название почти не обратили бы внимания, но только не в «полосе Коралвилл». Здесь частенько какой-нибудь патриот, проезжая на машине или грузовике, мог запустить камнем или кирпичом в витрину ресторана.
— Воинствующий фермер, — разводил руками старший брат, давно смирившийся с подобными ударами судьбы.
Его звали Агу Чен. «Агу» на шанхайском диалекте означало «старший брат». Это был потрясающий повар. Он учился в Американском кулинарном институте[91] и шлифовал свое мастерство, работая в разных китайских ресторанах. Он родился в Куинсе, затем перебрался на Лонг-Айленд, а оттуда на Манхэттен. Женщина, встреченная им в школе карате, сманила его в Айову, где и бросила. Но к тому времени Агу был уверен, что Айова-Сити — прекрасное место для ресторана «Мао».
Когда началась Вьетнамская война, Агу уже вышел из призывного возраста. Однако в армии он все-таки служил, попав на Аляску. («Самого нужного не достать, сплошная рыба», — рассказывал он потом Тони Эйнджелу.) Агу носил усы а-ля Фу Маньчжу[92] и красил в рыжий цвет узкую полоску черных волос, завязанных конским хвостом.
Агу наставлял младшего брата, как тому не загреметь на Вьетнамскую войну. Перво-наперво не надо дожидаться повестки. Пусть явится добровольцем.
— Просто говори, что ты не хочешь убивать азиатов, — советовал ему Агу. — Во всем остальном веди себя наивно и искренне.
Младший брат заявил призывной комиссии, что он готов водить машины где угодно и готовить еду для кого угодно. («Я не боюсь сражений! Я поведу армейский джип прямо в засаду. Я буду варить пищу под обстрелом! Я просто не хочу убивать других азиатов!»)
Конечно, это была рискованная игра — его все равно могли бы забрать в армию. Но наставления старшего брата принесли свои плоды: младшему даже не пришлось разыгрывать сумасшедшего. Его признали психически неадекватным. Так Агу уберег младшего брата от Вьетнамской войны, где, кстати, его вполне могли убить «другие азиаты». Если Агу и терпел удары судьбы в виде камней в витрину ресторана, это еще не означало, что он не умел, когда понадобится, постоять за себя и за брата.
В «Мао» подавали французские блюда и весьма пеструю смесь блюд азиатской кухни, однако Агу, за редкими исключениями, старался не соединять французскую и азиатскую пищу. Устрицы по-рокфеллеровски[93], которые готовили в ресторане братьев, сверху посыпались
Единственная сложность — ресторан Агу находился в Айове. Где в этом штате достанешь панко, не говоря уже про устриц, крабов и масло из виноградной косточки? Вот тут и помогали способности младшего брата «со странностями» — Сяо Ди. Он был прирожденным водителем. Его имя в переводе означало «младший брат», а на шанхайском диалекте «Сяо» звучало почти как «Шо». Раз в неделю Сяо Ди гонял двухкамерный рефрижератор в Южный Манхэттен. Тони Эйнджел обычно ездил с ним. Путь из Айова-Сити в нью-йоркский Чайнатаун занимал шестнадцать часов. Основными местами покупок служили рынок на Пелл-стрит и рынок на Мотт-стрит.
Если женщина из школы карате сумела заманить Агу в Айову, то две подружки Сяо Ди просто сводили младшего брата с ума. Одна жила в Рего-парке[94], другая — в Бетпейдже. Повара не волновало, с кем в очередной раз будет встречаться Сяо Ди. Маленькие китайские общины в Куинсе и на Лонг-Айленде напоминали ему Норт-Энд, по которому он временами тосковал. Тамошние китайцы были приветливыми и дружелюбными, друг к другу относились заботливо и помогали, чем могли. Повар больше симпатизировал подружке Сяо Ди из Рего-парка (ее звали Спайси), чем той, что жила в Бетпейдже (ее имя он не мог ни запомнить, ни произнести). Тони нравилось закупать продукты в Чайнатауне, и даже долгий путь в Айову по шоссе 80 его не утомлял. На шоссе они вели рефрижератор по очереди, но по Нью-Йорку ездил только Сяо Ди.