Джон Ирвинг – Последняя ночь у Извилистой реки (страница 47)

Назад молодые родители приехали в изрядном подпитии. Должно быть, еще в Нью-Йорке «отметили» концерт и в пьяном виде поехали в Бостон. Дэнни заплетающимся языком объявил, что они всего на минутку: возьмут малыша и поедут в Нью-Гэмпшир.

— В таком виде вы никуда не поедете. Тем более с ребенком, — заявил им повар.

В тот вечер пьяная Кэти и устроила им шоу. Раскачиваясь, как дешевая шлюха из бара, она пела «Somebody to Love» и «White Rabbit». После этих похотливых, вызывающих ужимок повар и Кармелла больше уже не могли без содрогания смотреть на Грейс Слик и слушать ее пение.

— Да брось ты, отец, — хорохорился Дэнни. — Мы же доехали сюда. Я в отличной водительской форме. Давай нам Джо, и мы поедем. Мы все не поместимся в вашей квартире.

— Ничего, одну ночь вытерпите, — стоял на своем повар. — Малыша мы возьмем к себе, а вы с Кэти ляжете в твоей комнате. Комплекция вполне позволяет вам спать вдвоем на односпальной кровати.

Дэнни рассердился, но смолчал. Зато Кэти просто распоясалась. Она пошла в ванную и, не закрыв дверь, уселась на унитаз. Она шумно мочилась, и это было слышно всем. Дэнни взглянул на отца, словно хотел сказать: «А чего еще ты ждал?» Кармелла молча ушла в спальню и закрыла дверь (малыш Джо уже давно крепко спал). Из ванной Кэти вышла совершенно голой.

— Давай раздевайся. Если хочешь покувыркаться на односпальной кровати, начнем без проволочек, — заявила она мужу.

Она говорила так, словно свекра рядом не было.

Повар, конечно же, знал: все это дешевая бравада. Его сын и Кэти не имели привычки шумно трахаться где придется. Однако пьяной Кэти хотелось убедить в этом повара и Кармеллу. Она вела себя так, будто ежеминутно испытывала оргазм. Правда, тогда оба пьяных родителя заснули сразу же, как только улеглись. Ночью маленькому Джо приснился кошмарный сон, но они даже не проснулись от его криков.

Утром отец и сын не разговаривали. Кармелла старалась не смотреть на Кэти. Но незадолго до отъезда будущего писателя Дэниела Бачагалупо в Айову отец позвонил ему.

— Если ты и дальше будешь так пить, то не напишешь ничего стоящего. Просыпаясь, ты даже не помнишь, о чем писал вчера. Я бросил пить, поскольку не научился держать себя в рамках. Возможно, это наследственное, но ты тоже не умеешь держать себя в рамках. Подумай, что тебе важнее: выпивка или литература.

Тони Эйнджел не знал, что именно случилось с его сыном в Айове, но какое-то событие заставило Дэнни бросить пить. Тони и не хотел этого знать. Повар был уверен: что бы ни случилось с его любимым сыном в Айове, это наверняка было связано с Кэти.

Тесто для пиццы было замешено и успело один раз подняться. Повар накрыл миски влажными кухонными полотенцами, после чего запер ресторан и отправился вверх по Мейн-стрит к «Книжному подвалу». Ему очень нравилась работавшая там молодая женщина. Она всегда приветливо встречала его и часто ела у него в ресторане. Иногда он выставлял ей бутылку вина «за счет заведения». Заходя в «Книжный подвал» и здороваясь с продавщицей, Тони начинал разговор с непременной шутки:

— Ну хоть сегодня вы меня познакомите с какой-нибудь женщиной? Предпочтительно моего возраста или чуть моложе.

Повару по-настоящему нравилось жить в Браттлборо и быть владельцем итальянского ресторана. В первые годы он ненавидел Вермонт, правильнее сказать — ненавидел Патни, совершенно не похожий на Браттлборо. («Патни — это альтернатива городу», — любил повторять он.)

Тони скучал по Норт-Энду («По кое-каким грешкам», — добавлял Кетчум). Он привык к совсем другим людям. Патни был полон хиппи и прочей публики без определенных занятий. Единственной их «работой» была реклама собственного образа жизни. В нескольких милях от городишки обосновалась какая-то коммуна. В ее названии было слово «клевер», но остальных слов Тони не помнил. Похоже, коммуна была чисто женской, и это наводило повара на подозрения, что все ее обитательницы — лесбиянки.

В мясном отделе «Патни Кооп» работало существо неопределенного пола, вечно резавшее себе пальцы. Мясник должен разделывать мясо, а не заниматься членовредительством.

— Отец, да пойми ты: там работает женщина, — устал повторять одно и то же Дэнни.

— Откуда ты знаешь? Ты раздевал ее, что ли? — упирался повар.

Тем не менее Тони Эйнджел открыл в Патни свою пиццерию. Он не жаловал Уиндемский колледж — тот казался ему «ненастоящим» (повара не волновало, что сам он в колледже не учился и не знал, каким должен быть «настоящий» колледж). Студентов он именовал не иначе как «придурки» или «тупые задницы». При этом повар как-то забывал, что основной доход ему приносят как раз студенты этого «ненастоящего» колледжа.

— Только давай без христозапоров. Не вздумай назвать свою берлогу «Пиццей от Эйнджела». Слова «Эйнджел» в названии вообще быть не должно, — заявил повару Кетчум.

Помнится, Кетчума очень обеспокоило, что Дэнни и отец выбрали себе фамилию Эйнджел, и беспокойство это не ослабевало, а, наоборот, возрастало. Карл наверняка помнил, что гибель настоящего Эйнджела являлась причиной (реальной или выдуманной) отъезда повара и его сына из Извилистого.

Имя своему малышу Дэнни выбрал сам. Вообще-то, он собирался назвать ребенка в честь своего отца — Домиником-младшим. Кэти тогда воспротивилась: ее не устраивало ни само имя Доминик, ни приставка «младший». Но Дэнни отказался давать малышу фамилию своего псевдонима. Джо остался Бачагалупо. И Дэнни, и повар помнили: Карл не мог без запинки произнести эту фамилию. Вряд ли Ковбой смог бы правильно ее написать, даже если от этого зависела бы судьба его жирной задницы. Ну и что, если Джо остался Бачагалупо? Кетчуму пришлось смириться. Но теперь Кетчум постоянно сетовал на их выдуманную фамилию Эйнджел.

Одно время повар часто думал о Дженнаро Каподилупо — своем сбежавшем отце. В ушах Тони Эйнджела до сих пор звучали названия двух городков близ Неаполя, совпадавшие с названиями провинций: Беневенто и Авеллино. Эти названия он впервые услышал от матери (она произнесла их во сне). Мальчишкой Тони верил, что отец действительно вернулся в окрестности Неаполя, откуда был родом. Когда он вырос, ему уже было все равно. Если тебя когда-то бросили, зачем разыскивать бросившего?

— И не вздумай сделать другой промах и назвать свою пиццерию «Окрестности Неаполя», — твердил повару Кетчум. — Ковбой итальянского не знает, но даже такой пень, как он, однажды может допереть, что «Vicino di Napoli» означает «В окрестностях Неаполя»[82].

И потому повар назвал свою пиццерию в Патни «Беневенто». Аннунциата произнесла имя этого города первым, и его никто не слышал, кроме ее сына. Невероятно, чтобы чертов Ковбой сумел уловить какую-то связь между Беневенто и сбежавшим поваром.

— Все равно это звучит слишком по-итальянски. Уверяю тебя, Стряпун, — никак не мог успокоиться Кетчум.

Пиццерия стояла на шоссе 5, перед развилкой в центре городка, где шоссе уходило на север, к бумажной фабрике и «ловушке для туристов»[83] под названием «Баскетвилл». В том же направлении, только чуть дальше, находился и Уиндемский колледж. Это был правый отворот развилки. Тех, кто выбирал левый отворот, ждала встреча с местным универсальным магазином (а также с его продовольственным отделом, где мясником работало существо неопределенного пола), после чего дорога уходила в сторону Вестминстер-Веста. Несколько в стороне от левого отворота стояла местная начальная школа. Дэнни она очень не нравилась, поскольку не соответствовала стандартам Эксетера. К счастью, на Гикори-Ридж-роуд, где и поныне жил писатель Дэнни Эйнджел, была неплохая промежуточная школа[84], которая сразу же пришлась ему по душе.

После второго класса Дэнни отправил сына в эту школу. Джо учился весьма успешно и сумел поступить в Нортфилд-Маунт-Хермон[85] — частную среднюю школу, вполне отвечающую высоким требованиям его отца. Эн-эм-эйч, как сокращенно называли это учебное заведение, находилось в получасе езды от Браттлборо на юг, в соседнем Массачусетсе. Путь от Патни занимал туда полчаса. В восемьдесят третьем году Джо учился в выпускном классе. За все годы учебы он часто навещал и отца, и деда.

У себя в квартире повар сделал дополнительную гостевую комнату, которая всегда была готова к приезду внука. Раньше в этом помещении была кухня, но второй кухни Тони не требовалось, и он удалил всю кухонную «начинку», оставив лишь водопровод и канализацию. Помимо комнаты дед сделал для внука просторную ванную, окно которой выходило на реку Коннектикут. Большая ванна напоминала ему ванну Кармеллы, стоявшую в ее прежнем жилище на Чартер-стрит, где не было горячей воды. Тони так и не знал наверняка, подглядывал ли Дэнни за купаниями Кармеллы. Но он прочитал все пять романов сына и в одном наткнулся на соблазнительного вида полную итальянку, любившую подолгу плескаться в ванне. У этой женщины был пасынок того возраста, когда мальчишки начинают мастурбировать, и он, подглядывая за мачехой, буквально изнурял себя дрочкой. (Ванная примыкала к его комнате, и смышленый парнишка провертел в двери комнаты дырочку.)

В романах Дэнни Эйнджела встречались мелкие, вполне узнаваемые детали, но повар все чаще замечал другие, которые его сын наверняка выдумал. Если размер ванны и комплекция итальянки еще были как-то связаны с Кармеллой, характер мачехи из романа ничем не напоминал характер вдовы дель Пополо. Сколько повар ни искал, на страницах романов сына ему встречались лишь крайне поверхностные сведения, касавшиеся его и Кетчума. (В одном романе второстепенный персонаж сломал себе запястье; в другом такой же второстепенный персонаж обожал странное ругательство «Христозапор!».) Тони Эйнджел и Кетчум сходились во мнении: в романах нет существенно важных черт, раскрывающих суть их дорогого и любимого Дэнни.