Джон Ирвинг – Мужчины не ее жизни (страница 113)
В то время Рут сказала Эдди: «Многие люди уходят на покой задолго до семидесяти двух».
Но с тех пор прошло уже четыре с половиной года, и осенью 95-го от Марион не было никаких известий — Алис Сомерсет так и не написала или, по крайней мере, не издала новой книги — и как Эдди, так и Рут вспоминали теперь Марион гораздо реже, чем прежде. Иногда Эдди казалось, что Рут списала мать со счетов. Но разве можно было ее за это обвинять?
Рут была, безусловно (и заслуженно), сердита — ни рождение Грэма, ни первые годы его жизни не побудили ее мать вернуться. Не увидели они Марион и после смерти Алана год назад, смерти, которая могла бы дать Марион повод выйти из небытия и принести свои соболезнования.
Хотя Алан никогда не был религиозен, он оставил очень точные и конкретные указания касательно того, что нужно делать в случае его смерти. Он хотел, чтобы его кремировали, и просил развеять его прах на кукурузном поле Кевина Мертона. У Кевина, их вермонтского соседа и хранителя дома Рут во время ее отсутствия, было замечательное холмистое поле, на которое открывался вид из главной спальни дома.
Алан не рассматривал варианта, что Кевин и его жена могут возражать против этого — поле не было собственностью Рут. Но Мертоны не возражали. Кевин философски заметил, что прах Алана пойдет на пользу полю. И еще Кевин сказал Рут, что если он когда-нибудь надумает продать ферму, то сначала продаст поле ей или Грэму. (Для Алана это было типично: он априори полагался на доброту Кевина.)
Что же касается дома в Сагапонаке, то в течение года после смерти Алана у Рут нередко возникала мысль продать его.
Гражданская панихида по Алану проводилась в помещении Нью-Йоркского общества этической культуры на Западной Шестьдесят четвертой улице. Всю организацию взяли на себя его коллеги по «Рэндом хаус». Первым выступал его товарищ-редактор — это были сочувственные воспоминания о том, как подтягивало сотрудников известного издательства присутствие в нем Алана. Потом с речами выступили четыре автора Алана; Рут среди них не было — она присутствовала здесь в качестве вдовы.
Она надела необычную для нее шляпку с еще более необычной вуалью. Вуаль испугала Грэма, и ей пришлось просить трехлетнего мальчика разрешить ей надеть эту шляпку. Вуаль казалась ей важной частью туалета, обусловленной не почтением или традицией, а желанием скрыть ее слезы.
У большинства присутствующих на похоронах и друзей, пришедших проститься с Аланом, создалось впечатление, что ребенок на протяжении всей панихиды цеплялся за мать, на самом же деле скорее мать цеплялась за него. Рут держала мальчика на коленях. Ее слезы, видимо, вызывали у него больший страх, чем реальность смерти отца — в три года его представление о смерти было очень неопределенным. После нескольких перерывов в панихиде Грэм прошептал матери: «А где папа теперь?» (В детской головке, видимо, сложилось впечатление, что его отец уехал куда-то путешествовать.)
«Все будет хорошо, детка», — шептала на протяжении всей панихиды Ханна, сидевшая рядом с Рут. Как это ни удивительно, но сия атеистическая литания оказывала на Рут благоприятно-раздражающее воздействие. Она отвлекала ее от скорби. Эти механические повторы вызывали у Рут вопрос — кого утешает Ханна: ребенка, потерявшего отца, или женщину, потерявшую мужа.
Последним слово дали Эдди О'Харе. Его не выбирали ни Рут, ни коллеги Алана.
Поскольку Алан был невысокого мнения об Эдди, не только как о писателе, но и как ораторе, Рут откровенно удивилась, когда узнала, что Алан упомянул его в своих инструкциях. Алан сам выбрал музыку и место для панихиды (последнее — за его нерелигиозную атмосферу), он категорически потребовал, чтобы не было никаких цветов (он всегда ненавидел запах цветов), и так же однозначно завещал: последнее слово на его похоронах предоставить Эдди. Алан даже предписал, что именно Эдди должен сказать.
Эдди, как и всегда, немного волновался. Он искал какое-нибудь вступление, и это свидетельствовало о том, что Алан оставил ему неполные инструкции — Алан не собирался так быстро умирать.
Эдди сказал, что в свои пятьдесят два он всего на шесть лет моложе Алана. Возрастной фактор тут очень важен, неуверенно говорил Эдди, потому что Алан оставил Эдди инструкцию прочесть определенное стихотворение — «Когда состаришься» Йейтса. Тут присутствовало одно неловкое обстоятельство, состоявшее в том, что, по мысли Алана, ко времени его смерти Рут уже будет старой женщиной. Он вполне справедливо предполагал, что с учетом восемнадцатилетней разницы в возрасте умрет раньше ее. Но, что вполне характерно для Алана, ему и в голову не приходило, что он оставит свою вдову еще молодой женщиной.
— Господи Иисусе, это мучительно, — прошептала Ханна на ухо Рут. — Эдди нужно было просто прочесть это стихотворение!
Рут, которая уже знала, что это за стихотворение, была бы рада никогда не слышать его. Оно всегда вызывало у нее слезы, даже вне контекста смерти Алана и ее вдовьего статуса. Она не сомневалась, что и теперь это стихотворение вызовет у нее слезы.
— Все будет хорошо, детка, — снова прошептала Ханна, когда Эдди наконец прочел стихотворение Йейтса.
Вполне понятно, что все присутствующие решили: Рут плачет так горько, потому что очень любила своего мужа. Она и в самом деле любила мужа или, по крайней мере, научилась его любить. Но еще больше Рут любила свою жизнь с ним. И хотя она переживала за Грэма, лишившегося отца, но, по крайней мере, это случилось в таком возрасте, когда смерть не оставит на нем неизгладимого следа. Пройдет время, и Грэм даже не будет помнить Алана.
Но Рут была сердита на Алана за то, что он умер, а когда Эдди прочел стихотворение Йейтса, она разозлилась еще больше, услышав, что Алан полагал, будто она будет старухой, когда он умрет! Рут, конечно же, всегда надеялась, что будет старухой, когда Алан умрет. Но вот как все повернулось: Алана нет, а ей едва исполнилось сорок, и на руках у нее остался трехлетний сын.
Но у Рут была и еще одна, более низкая, эгоистичная причина для слез. Дело было в том, что когда-то чтение стихов Йейтса заставило ее навсегда отказаться от любых попыток стать поэтом; она плакала слезами, которыми плачет всякий раз писатель, слыша тексты другого писателя и понимая, что ему или ей так никогда не написать.
— Почему плачет мама? — спросил Грэм у Ханны уже в сотый раз, потому что с момента смерти Алана глаза у Рут постоянно были на мокром месте.
— Твоя мама плачет, потому что тоскует по твоему папе, — прошептала Ханна мальчику.
— А где папа теперь? — спросил Грэм у Ханны; он пока что не получил удовлетворительного ответа на этот вопрос от матери.
После панихиды Рут окружила толпа людей; она потеряла счет прикосновениям чужих рук. Она стояла, сцепив пальцы внизу живота; большинство людей не пытались прикоснуться к ее ладоням — только к запястьям, локтю, плечу.
Ханна держала на руках Грэма, Эдди старался быть как можно незаметнее. Он казался особенно сконфуженным, словно сожалел о том, что прочел это стихотворение, а может быть, он молча выговаривал себе за то, что его предисловие было слишком коротким и невнятным.
— Мама, сними пуаль, — сказал Грэм.
— Это называется вуаль, детка, не пуаль, — сказала Ханна мальчику. — И мама хочет остаться в ней.
— Нет-нет, я ее теперь сниму, — сказала Рут; она наконец прекратила плакать.
Ее лицо сковала какая-то немота; она, казалось, была больше не в силах плакать или в любой другой форме демонстрировать свою скорбь. Потом она вспомнила ту жуткую старуху, которая называла себя вдовой на всю жизнь. Где теперь эта старуха? Панихида по Алану была бы идеальным местом для ее очередного появления!
— Вы помните ту жуткую старуху-вдову? — спросила Рут у Ханны и Эдди.
— Я все время поглядываю — не появится ли она, — ответила Ханна. — Но она, вероятно, умерла.
Эдди все еще мучительно переживал свое чтение стихов Йейтса, но он тем не менее оставался постоянно настороже. Рут тоже смотрела — не появится ли Марион; и вдруг ей показалось, что она видит мать.
Женщина эта была недостаточно стара, чтобы быть Марион, но Рут поначалу не поняла этого. В первую очередь ее поразило изящество этой незнакомки и сочувствие и участие, которые, казалось, шли от самого сердца. Она смотрела на Рут не угрожающе, не навязчиво, но с любопытством, в котором сквозили сожаление и сострадание. Она была привлекательной немолодой женщиной возраста Алана — ей еще не перевалило за шестьдесят. И потом, женщина смотрела на Рут совсем не так пристально, как она смотрела на Ханну. И тут Рут поняла, что на самом деле женщина смотрит даже не на Ханну — ее внимание привлекал Грэм.
Рут прикоснулась к руке женщины и спросила:
— Простите… я вас знаю?
Женщина смутилась и отвела глаза. Но потом смущение прошло, она набралась мужества и прикоснулась к предплечью Рут.