Джон Ирвинг – Мужчины не ее жизни (страница 103)

А когда Грэм подрос и первая кроватка стала ему мала и он уже сам мог выбираться из нее, Рут нередко лежала в своей спальне, слыша, как детские ножки топают по полу в ванной, направляясь к ней. Именно так маленькой девочкой бегала через ванную и сама Рут, направляясь к кровати матери… нет, к кровати отца, что случалось гораздо чаше, если не считать того достопамятного случая, когда она застала врасплох свою мать и Эдди.

«Все возвращается на круги своя, если только эти круги существуют», — думала писательница. Что-то описало полный круг. Здесь были начало и конец. (Эдди О'Хара был крестным отцом Грэма, Ханна Грант — крестной матерью, и она оказалась настолько ответственной и надежной крестной матерью, что Рут такого и представить себе не могла.)

И по ночам, лежа на полу в детской и прислушиваясь к дыханию своего ребенка, Рут Коул чувствовала благодарность за то, что ей повезло в жизни. Убийца Рои, который явно слышал шум, словно кто-то пытается не шуметь, не увидел ее. Рут часто думала о нем. Она не только задумывалась о том, кто он такой и не является ли убийство проституток его привычным занятием, ей было интересно знать, прочел ли он ее роман — она ведь видела, как он взял принесенный ею для Рои экземпляр «Не для детей». Может быть, книга ему была нужна только для того, чтобы положить туда поляроидную фотографию Рои.

По ночам, когда она лежала на коврике перед кроваткой, а потом и кроватью Грэма, Рут разглядывала детскую в слабом свете ночника. Она видела знакомую картину через узкую щель в шторах на окне, где была видна полоска ночного неба, иногда звездная, иногда — нет.

Обычно какой-нибудь перебой в дыхании Грэма заставлял Рут вскочить с пола и пристально всмотреться в спящего сына. После этого она выглядывала за штору — нет ли там человекокрота; она чуть ли не всерьез ожидала увидеть его там: свернувшегося на карнизе и прижавшего к стеклу часть розовых щупалец своего звездообразного носа.

Человекокрота, конечно, никогда там не было, и тем не менее Рут, бывало, просыпалась, вздрогнув, потому что ей ясно слышалось его сопение. (Но это был только Грэм, который иногда во сне странно посапывал.)

После этого Рут снова засыпала, нередко задаваясь вопросом: почему ее мать так и не появилась теперь, когда не стало отца?

«Неужели она не хочет увидеть маленького? — недоумевала Рут. — Не говоря уже обо мне!»

Эти мысли вызывали у нее такую злость, что она пыталась больше не возвращаться к ним.

Рут часто бывала одна с Грэмом в сагапонакском доме — по крайней мере в те ночи, когда Алан оставался в городе, — случалось, что дом производил странные шумы. Это было похоже и на мышь за стеной, и на шум, словно кто-то старается не шуметь, и на все шумы в диапазоне между этими двумя — шумом открывающейся двери в полу и отсутствием шума, когда человекокрот затаивал дыхание.

Рут знала, что он где-то здесь, неподалеку; он все еще ждал ее. С точки зрения человекокрота, она все еще была маленькой девочкой. Пытаясь уснуть, Рут видела крохотные рудиментарные глазки человекокрота — пушистые впадинки в его пушистой физиономии.

Что касается нового романа Рут, то он тоже ждал ее. Настанет день, когда она перестанет быть молодой матерью, и тогда она снова возьмется за перо. Пока она написала только несколько страниц «Моего последнего плохого любовника». Она еще не дошла до сцены, когда любовник убеждает женщину-писателя заплатить проститутке, чтобы та позволила увидеть ее с клиентом, — Рут еще только подходила к ней. Эта сцена тоже ждала ее.

III. Осень 1995

Государственный служащий

Сержант Харри Хукстра, бывший hoofdagent, или почти сержант Хукстра, не любил приводить в порядок свой рабочий стол. Его кабинет на втором этаже Второго полицейского участка выходил на Вармусстрат. Харри, ничего не делая со своим столом (который он никогда прежде не чистил), развлекался тем, что отмечал перемены, происходящие на улице, а Вармусстрат, как и остальная часть квартала красных фонарей, претерпела некоторые изменения. Будучи уличным полицейским, который теперь с нетерпением ожидал раннего выхода на пенсию, сержант Хукстра знал, что почти ничто не проходит мимо его внимания.

Напротив участка когда-то был цветочный магазин, «Джеми», но теперь он переехал на угол Энге-Керкстег. Все еще в поле зрения Харри оставался «Ла Паэлла», аргентинский ресторан, называемый «Танго», а вот на месте цветочного магазина «Джеми» теперь был бар «Саннис». Если бы Харри обладал даром предвидения, который приписывали ему коллеги, то он смог бы заглянуть в будущее и узнать, что в течение года после его выхода на пенсию на месте бара «Саннис» откроется кафе с неудачным названием «Pimpelmйe»[40]. Но даже возможности хорошего полицейского не позволяют ему увидеть будущее в таких подробностях. Как и многие, выбирающие ранний уход на пенсию, Харри Хукстра полагал, что перемены, происходящие в поднадзорном ему квартале, — это по большей части перемены к худшему.

В 1966 году в Амстердаме впервые появился в более или менее заметных количествах гашиш. В семидесятые появился героин; сначала его завозили китайцы, но к концу Вьетнамской войны китайцы потеряли героиновый рынок, уступив его Золотому треугольнику в Юго-Восточной Азии. Многие наркоманки-проститутки были курьерами, привозившими героин.

Сегодня департаменту здравоохранения было известно более шестидесяти процентов наркоманов, а в Бангкоке размещались нидерландские полицейские. Но более семидесяти процентов проституток в квартале красных фонарей были нелегальными эмигрантками, а контролировать «нелегалок» было просто невозможно.

Что касается кокаина, то его привозили небольшими самолетами из Колумбии через Суринам. Суринамцы привозили его в Нидерланды в конце шестидесятых и начале семидесятых. Особых проблем суринамские проститутки не создавали, а их сутенеры доставляли лишь незначительные хлопоты — проблемой был кокаин. Теперь его привозили сами колумбийцы, но колумбийские проститутки опять же не были проблемой, а их сутенеры доставляли хлопоты еще более незначительные, чем суринамские сутенеры.

За тридцать девять лет службы в амстердамской полиции, тридцать пять из которых он провел в де Валлене, Харри Хукстра только раз видел направленный на него пистолет. Пистолет на него навел Макс Перк, суринамский сутенер, и Харри, пораскинув мозгами, показал ему на свой. Если бы завязалась перестрелка на скорость, то Харри проиграл бы — Макс свой пистолет уже вытащил. Но Харри скорее демонстрировал силу, и тут уже победа была на его стороне. У Харри был «вальтер» калибра девять миллиметров.

— Его изготовили в Австрии, — объяснил Харри сутенеру из Суринама. — Австрийцы знают толк в оружии. Он оставит в тебе дыру гораздо большую, чем твой — во мне, и мой к тому же проделает в тебе больше дыр.

Так оно было или нет на самом деле, но Макс Перк положил свой пистолет.

И тем не менее, невзирая на личный опыт общения сержанта Хукстры с суринамцем, он полагал, что грядущее наверняка будет еще хуже. Криминальные организации привозили в Западную Европу молодых женщин из бывшего советского блока; тысячи женщин из Восточной Европы работали теперь по принуждению в кварталах красных фонарей Амстердама, Брюсселя, Франкфурта, Цюриха, Парижа и других западноевропейских городов. Владельцы ночных клубов, стриптиз-баров, варьете с обнаженными девицами из борделей покупали и продавали этих женщин как рабынь.

Что касается доминиканок, колумбиек, бразильянок и таек, то эти молодые женщины знали, зачем они едут в Амстердам; они понимали, чем будут заниматься. Но молодые женщины из Восточной Европы нередко приезжали, полагая, что их приглашают работать официантками в респектабельных ресторанах. Прежде чем принять якобы заманчивое предложение поработать на Западе, эти женщины были студентками, продавщицами, домохозяйками.

Среди этих новоприбывших в Амстердам оконные проститутки были наиболее привилегированными. Но теперь уличные проститутки демпингом подрывали бизнес своих оконных коллег; все отчаянно нуждались в работе. Проститутки, давно знавшие Харри, либо бросали свой бизнес, либо грозили бросить, хотя проститутки вообще часто грозят бросить свой бизнес. «Бизнес без долгосрочного планирования» — так называл Харри проституцию. Шлюхи всегда говорили ему, что бросят свое занятие «через месяц» или «через год»; а какая-нибудь из женщин могла сказать: «Я так или иначе ухожу следующей зимой».

И теперь чаще, чем когда-либо прежде, многие проститутки признавались Харри, что их посетил, как они это называли, момент сомнения; это означало, что они связались с дурным мужчиной.

Просто дурных мужчин становилось больше, чем прежде.

Сержант Хукстра помнил одну русскую девушку, которая приехала, как ей сказали, работать официанткой в кабаре «Антуан». Кабаре «Антуан» было не рестораном, а борделем, и владелец борделя тут же забрал у девушки паспорт. Ей было сказано, что, даже если клиент не захочет пользоваться презервативом, она не имеет права отказать ему, не то окажется на улице. Паспорт у нее все равно был поддельным, а вскоре она нашла, как ей показалось, сочувствующего ей пожилого клиента, который добыл для нее другой поддельный паспорт. Но к тому времени ее имя изменили — в борделе его укоротили до Вратны, потому что произносить ее настоящее имя было затруднительно, — а ее «жалованье» за два первых месяца было удержано, потому что из него вычли так называемую задолженность борделю. Как ей объяснили, задолженность образовалась после выплат агентству налогов, вычтены были и расходы на питание и аренду.