Джон Харт – Путь искупления (страница 78)
– Давай-ка кое-что проясним. – Бекетт развернулся на сиденье, достаточно крупный, чтобы заполнить собой пространство, и достаточно раздраженный, чтобы стать опасным. – Ты мне не хозяин, а угрозы хороши только до определенной степени. Ты попросил меня держать Лиз подальше от Эдриена. Отлично. Я помог тебе с этим, поскольку иногда она не способна мыслить связно, и вообще ей нечего рядом с ним делать. Тебе хотелось получать подкожную информацию, где Эдриен бывает и чем занимается? Тоже отлично. Он убийца, так что пошел он в жопу. Но держись подальше от моей жены. Держись подальше от моей жены и от моего дома! Таков уговор.
– Таков
– С какой это стати?
– А с такой, что зэки не убивают охранников. Только не в моем мире. Никогда.
Сказано это было настолько ровно и холодно, что по спине у Бекетта и впрямь пробежал холодок.
– Господи, ты собираешься его убить?
– Отдаю тебе Оливета, чтобы ты мог оформить ордер на арест, разыскную ориентировку, приказ всем постам. Что там еще ни понадобится. Чего бы это ни стоило. Но между нами теперь все будет проистекать следующим образом: ты находишь мне Эдриена, и твой секрет остается в полной безопасности. Иначе я все в клочки порву. Твой мир. Мир твоей жены.
– Ей не нужно знать ничего из этого! С Эдриеном я сам разберусь.
– Разберешься? Ну уж нет. – Начальник тюрьмы расхохотался, и это больно ужалило Бекетта. – И как ты разберешься с таким, как Эдриен Уолл? Да никак. Кишка тонка. Так что вот как все будет происходить: ты выясняешь, где он, и сразу звонишь мне. Мне первому, и тогда никому не доведется узнать про грешки твой жены или про то, что ты сделал, чтобы прикрыть ей задницу. Ей очень не понравится в тюрьме. Да и тебе тоже. Могу тебя в этом заверить.
Бекетт долго сидел, не раскрывая рта. Все рушилось и разваливалось – он просто кожей это чувствовал.
– И ты ведь вроде как считался моим другом…
– Да никогда я не был твоим другом! – перебил начальник тюрьмы. – А теперь проваливай нах из моей машины!
Бекетт поступил, как велено. Стоял на дороге, стиснув кулаки, когда большой внедорожник укатил прочь, а за ним и второй. Бо́льшую часть времени он делал вид, будто его жизнь принадлежит только ему самому, что он никогда не вывернет душу наизнанку перед дьяволом, косящим под друга. Но это произошло. Тогда он был в полном раздрае, излишне доверчив и просто переполнен чувством собственной вины. И вот теперь он не свободный человек, а раб. Бекетт напомнил себе, что тому были причины, а потом подумал о жене, которой сорок три, которая мягкая и сладкая, как на нее только ни посмотри.
Он нашел ее в кухне; на плите гудело зазубренное кольцо голубого пламени.
– Ты в порядке?
– Угу, не сомневайся, детка. Всё нормуль.
– Чего он хотел?
– Ничего, о чем тебе стоило бы переживать.
– Точно?
– Железно. Слово даю.
Она вроде купилась на улыбку и ложь – привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку.
– Не достанешь бекон?
– Конечно.
Открыв холодильник, Бекетт увидел на верхней полке пивную банку.
– А это еще что?
Его жена отвернулась от плиты.
– А-а, это-то… Это тебе начальник тюрьмы принес вчера вечером. Я говорила ему, что ты не пьешь пива, но он сказал, что тебе точно понравится. Это австралийское?
– «Фостер» – то? Да. – Бекетт поставил пиво на кухонную стойку. Холодное. Такое же холодное, как и он сам.
– Вообще-то стыд и позор, на самом-то деле.
– В смысле?
Жена разбила на сковородку яйцо, белок тут же прихватило по краям.
– Вы оба когда-то были так близки…
25
26
Ченнинг сидела одна в углу переполненной камеры, когда за ней пришли охранники. Выкрикнули ее имя из-за решетки, и с десяток сокамерниц уставились на нее, когда она встала. Одни просто апатично провожали ее взглядами, другие злились, что она выходит, а они – нет. Никто не двинулся с места, чтобы пропустить ее. Лишь одна коснулась рукой ее волос, когда заскрежетал засов, а охранник объявил: «В суд».
Потом на нее навесили цепи – на лодыжки и на пояс, руки сковали спереди наручниками. Она попробовала сделать шаг и чуть не упала. Кандалы громко звенели, пока она училась идти между двух охранников той шаркающей походкой, которая позволяла ей оставаться на ногах. Не поднимала глаз и прислушивалась к бряканью цепей, пока полутемные стены проплывали мимо, а крепкие пальцы чуть ли не до кости впивались в обе ее руки. Охранники опять что-то сказали, куда-то махнули, но она видела перед собой лишь безбрежное море лиц. Ее усадили на скамью, и Ченнинг увидела отца, адвокатов и судью. Голоса вздымались и опадали, и она слышала их все до единого, но словно в каком-то тумане. Говорили о деньгах, условиях и предстоящих датах слушаний. Бо́льшую часть она пропустила, но пара фраз застряла в голове.
«Причинение смерти по неосторожности».
«Неумышленное убийство».
Это все ее возраст, сказали они. Обстоятельства. Она ясно видела жалость в глазах судьи – и в глазах бейлифа, который обращался с ней так, будто ей всего четыре годика от роду и она стеклянная. Когда кандалы сняли, ее вывели черным ходом, чтобы избежать журналистов, целая армия которых встала лагерем перед главным входом. Ченнинг ехала в длинном автомобиле и лишь кивала, когда адвокаты что-то говорили и выжидающе смотрели на нее. «Я поняла», – откликалась она, но это было не так. Даты слушаний, преступное намерение, судебные сделки… Кого это волнует? Ей хотелось увидеть Лиз и принять душ. Казалось, что тюремная вонь повсюду буквально впиталась в нее. Она пыталась крепиться, но сама себе не верила. Охранники называли ее «задержанная Шоур». Самые противные из сокамерниц любили притрагиваться к ее коже и называли ее «куколка».
– Куколка…
– Ты что-то сказала, милая?
Ченнинг проигнорировала вопрос и лишь в квартале от дома случайно встретилась взглядом с отцом. Он тут же отвернулся, но она успела увидеть в его глазах отвращение. Она больше не «его маленькая девочка», но Ченнинг не стала опускать головы.
– Я убила их, как и сказала.
– Не говори так!
Этого она тоже не могла понять – этого нежелания признать очевидное, этого упорного неверия. Он же видел фото со вскрытия. Она знала, что адвокаты состряпали какую-то версию для суда. Может, временное помешательство. Но если б судья спросил, она объявила бы это во всеуслышание еще раз.
«Я убила их, как и сказала».
В этом было что-то успокаивающее, но не то, что способен понять любой мужчина в деловом костюме. Ченнинг всеми силами держалась всего того, что делало ее иной, чем они, и спокойно смотрела вперед, когда они проезжали через вторую армию репортеров, собравшуюся на их подъездной дорожке. Обогнув дом, автомобиль подъехал к заднему крыльцу, и, даже открывая ей дверь и помогая выйти, отец старался смотреть куда-то вбок.
– Мама будет рада тебя видеть.
Ченнинг прошла вслед за ним в дом и посмотрела на адвокатов, снимающих пиджаки в кабинете.
– Она тоже видела фотографии?