Джон Харт – Путь искупления (страница 103)
Веки тоже.
Ухватившись за скамью, он стал ждать, пока не пройдет обморочная дурнота, но она не проходила. Вообще-то становилось все хуже и хуже. Ноги будто онемели. Во рту пересохло. Споткнувшись, Гидеон упал на одно колено, вдохнув запах ковра и гнилого дерева. Та девушка пыталась кричать, но все, что он видел – это Лиз на алтаре, как она изворачивалась и дергалась и как веревки вреза́лись ей в лодыжки. На шее надулись вены, рот приоткрыт. Гидеон, цепляясь за скамью, заставил себя подняться, подумав: «Вот так и умерла моя мать. Прямо здесь. Прямо вот так». Но пробел в его рассуждениях не закрылся, пока он не подошел достаточно близко, чтобы увидеть кровь, разлившуюся в глазах Лиз.
Она умирала у него на глазах. Ее не просто мучили. Ее убивали.
Гидеон опять пошатнулся, увидев смерть своей матери – такой, какой эта смерть наверняка была.
На этом самом месте.
От рук этого самого человека.
Как же так? Он любил священника больше своего собственного отца. Доверял ему. Восхищался им. Еще вчера был бы просто готов умереть за преподобного Блэка.
– М-м-м! М-м-м!
Девушка была уже почти прямо у него под ногами, наполовину засунутая под скамью. Мычала сквозь липкую ленту все неистовей, силилась подавать ему знаки всем своим телом, пыталась показать, что пиджак священника – вон он, висит на скамье в каких-то десяти футах. Девушка дважды мотнула туда головой, и Гидеон увидел прячущийся за пиджаком электрошокер, похожий на игрушечный пистолет. Раньше он никогда таких штук не видел, но на вид все вроде просто. Металлические электроды. Желтая кнопка. Гидеон потянулся за ним, но тут заметил настоящий пистолет, торчащий из кармана пиджака. Черный и твердый. Прикоснулся к нему разок, но не хотел никого убивать.
Это же все-таки по-прежнему преподобный…
Мысли путались, по рукам бегали мурашки. Все казалось неправильным, но жизнь вообще часто выглядит такой. Случаются ошибки. То, что казалось четким и ясным, таким в результате не оказывается. Он не хотел сейчас сделать ошибку, но в голове все так путалось!
Это что, и вправду происходит?
Наклонившись за шокером, он упал на скамью. Новое тепло растеклось по груди, пальцы не хотели повиноваться. Казалось, что они где-то очень далеко, беспомощно нашаривают рукоятку. Его колени коснулись ковра, кровь с рубашки измазала деревянное сиденье. Гидеон повернул глаза к девушке рядом с собой, увидел сверкающие глаза и желтоватые волосы, то, как она извивается, безмолвно умоляет и пытается кричать сквозь ленту, словно пытаясь напомнить ему, что эта женщина сейчас умрет, что это Лиз, которая всегда любила его!
Гидеон не мог этого допустить, так что стал из всех сил отталкиваться от пола – отталкивался, обливаясь кровью, и наконец встал на ноги под сводчатым потолком и стеной цветного стекла. Рукоятка шокера заполнила руку, низенькие ступеньки поднимались туда, где умирала Лиз. Он попросил свою мать помочь, если может. «Мне страшно», – прошептал он, и словно десять женщин одновременно коснулись губами его лица и приподняли его в воздух. Боли в груди как не бывало. В голове прояснилось, и он двинулся легко, словно сам стал призраком – по ковру и вверх по ступенькам туда, где струился розовый свет и в воздухе над головой священника висели пылинки. За алтарем виднелась Дева Мария, вся из стекла, а на руках у нее – Младенец. Оба с нимбами, оба улыбаются, но Гидеон был зол и испуган, так что ему было не до подобных нежностей. Он бросил единственный взгляд на налитые кровью глаза Лиз, а потом уткнул металлические электроды в спину преподобного и вырубил этого говнюка на хрен.
Ченнинг наблюдала за происходящим, а когда священник свалился на пол, сразу ощутила прилив сил. Элизабет над ним не шевелилась. Может, еще дышала, а может, и нет. Мальчишка рядом с ней, в своей окровавленной рубашке и со своей прозрачной кожей, выглядел полумертвым. Он вихлялся, пытаясь устоять на ногах, и выглядел так, будто упадет в любую секунду. Нужно срочно избавиться от скотча, пока это не произошло!
– М-м-м! М-м-м!
Она пыталась кричать, но мальчишка вроде как ничего вокруг не замечал. Стоял, уставившись на священника, потом потыкал в него ботинком. Элизабет за ним лежала с широко открытыми глазами, даже еще более бледная, чем мальчик.
Она не двигалась.
Дышит или нет?
Ченнинг кричала сквозь скотч, прихватывала его изнутри зубами, на которых оставался вкус клея. Мальчишка сел и уставился на лицо упавшего мужчины. Заметил, как тот пошевелился – даже Ченнинг увидела, как у того дрогнули веки. Он мог очнуться и вырубить мальчишку. И все начнется по новой. Элизабет умрет, и она тоже. Они отправятся обратно в башню, или он убьет их прямо здесь. Кто сможет это остановить? Мальчишка словно застыл со стеклянным взглядом. Лиз тоже не может ничего сделать. Ну а сама Ченнинг? Она стала выкручиваться из пут, но без толку. А мужчина действительно ворочался, и мальчик просто смотрел, как это происходит. Дождался, когда откроются глаза, а потом двинулся так медленно и нерешительно, что Ченнинг только бессильно застонала. Упал на колени, произнес что-то, чего она не расслышала, и уткнул металл в кожу священника. И держал спусковую кнопку, пока не разрядилась батарея.
Когда все было кончено, Гидеон опустил взгляд на Лиз, а потом, едва переставляя ноги, добрел до скамьи и зубами сорвал ленту с рук девушки. Был он совсем слаб, и это заняло много времени; покончив с этим, бессильно сполз на пол и смотрел, как она доделывает остальное.
Лента оторвалась вместе с волосами и кожей, но все-таки оторвалась.
– Она жива? – это был ее первый вопрос, и Гидеон лишь коротко опустил веки.
– Спасибо тебе, большое тебе спасибо! Ты как?
– Честно говоря, не знаю.
– Вот лежи и постарайся не двигаться. Ты потерял очень много крови. – Ченнинг свернула брезент в виде подушки и заставила его вытянуться на полу. Он чувствовал прикосновения ее рук, но словно на расстоянии. – Что ты ему сказал? Ты ждал, пока он очнется. Я видела. Так что ты сказал?
– Ничего такого, что ты сможешь понять.
– Все равно скажи.
Гидеон опять моргнул, не сводя глаз с ее лица. Вроде симпатичная. Ему хотелось ее обрадовать.
– Я сказал: «Ты убил мою мать. Надеюсь, это будет больно».
Ченнинг еще раз приказала ему лежать смирно, а потом подбежала к Лиз, которая была жива, но в совершенно жутком состоянии. Шея у нее распухла и почернела, воздух едва проходил в легкие.
– Лиз? – Ченнинг коснулась ее лица. – Вы меня слышите?
Молчание.
Глаза пустые, невидящие.
Ченнинг принялась возиться с узлами, удерживающими Лиз на алтаре, но, пытаясь вырваться, та еще больше их затянула, так что на то, чтобы их развязать, ушло порядочно времени. Когда Ченнинг закончила, Лиз вроде пришла в сознание, но лишь частично. Ее губы шевельнулись.
– Что? – Ченнинг склонилась ближе.
– Свяжи его.
Ченнинг не знала, жив священник или мертв, но мысль была здравая. Она связала его так крепко, как только смогла.
– Что мне теперь делать? – Ченнинг коснулась щеки Элизабет. – Лиз, пожалуйста, я не знаю, что делать!
Элизабет застряла на самом дне какой-то глубокой норы. Подумалось, уж не могила ли эта нора. Твердые края, правильная форма, темнота… Стены шершавые и черные, отверстие наверху такое маленькое, что его едва видно. Ее отец был где-то совсем близко, но сейчас ей было не до обиды и не до предательства, какими бы чудовищными они ни были. Тени, черный ветер и острые края камней. Это такое место, в котором ей нельзя оставаться: здесь ее отец, детство и его лицо, когда он пытался убить ее. Чтобы они пропали, не маячили над ней, она хотела разрушить эту нору, стащить вниз землю, и камни, и вообще все, что заставляло ее чувствовать. Может, она хотела умереть. Это не похоже на нее, но разве все остальное похоже? Кровь, застилающая глаза? Полнейшее отчаяние?
Нора темнела и углублялась.
Ее отец заглядывал в нее. А помимо того тут крутился один вопрос.
Элизабет сделала вдох, обжегший нутро до самого низа. Что-то тревожило ее в этом вопросе. Не сам вопрос. Ответ. Люди вызывают полицию, когда находятся в опасности. Вот в том-то и проблема. Они вызывают полицию.
«Почему этого нельзя сейчас делать?»
У нее был ответ, но он постоянно ускользал куда-то в темноте. Она нашла его опять и почувствовала, что на сей раз держит его крепко. Ченнинг должна осознать опасность. Она не видит, как та приближается.
– Ченнинг…
Элизабет ощутила, как шевелятся губы, но знала, что девушка ничего не слышит. Ее лицо – в том, другом мире, который наверху, размытое цветное пятно, мотается воздушным змеем.
– Не надо полицию… – прозвучало это едва слышно.
Девушка наклонилась ближе.
– Вы сказали, что не надо полицию?
Элизабет попыталась повернуть голову, но не смогла.
– Бекетт… – Она в могиле, живого места нет. – Позвони Бекетту.
Когда Элизабет очнулась, в церкви еще больше потемнело, но она сразу поняла, что это Бекетт. По его габаритам, по тому, как он неуклюжей горой маячил перед ней.
– Чарли?
– Очень хорошо, что ты пришла в себя! Я уже начал беспокоиться.
– Там была могила…
– Нет. Не было никакой могилы.
– Мой отец…
– Ш-ш! Он жив. И теперь никуда не денется.
– Ченнинг тебе рассказала?
– Давай-ка для начала поговорим о тебе. – Он положил ей руки на плечи, не давая встать. – Просто подыши минутку. Ты серьезно пострадала. Ты в шоке. Я чувствую, как твое сердце тарахтит, словно поезд по рельсам.