– Мы по-прежнему говорим про Гидеона?
– Про Гидеона. Про семью. Про следующий час твоей жизни.
Отец открыл дверь, и Элизабет увидела все, словно сквозь туманную муть: Гидеона и избитую девушку, кровь, белую кожу и яркую серебристую ленту. Увидела все это, и не успело ее сердце стукнуть еще хотя бы раз, как она ощутила, что окружающий мир вдруг рассыпается на куски, превращаясь во что-то совершенно необъяснимое и жутко холодное. Элизабет не понимала, что происходит, – при всем желании не могла. Но заплывшие глаза были глазами Ченнинг, а это уж точно не отвечало никаким ее представлениям об окружающем мире. Элизабет инстинктивно поднырнула под руку отца и стала поворачиваться, стремясь обрести пространство и свободу действий, но он стоял прямо у нее за спиной и был наготове. Пришлепнул ее к дверному косяку одной рукой, а другой вдавил ей в шею что-то твердое и гладкое. Элизабет уперлась в косяк ногой, но даже тогда поняла, что опоздала. Электрический ток пронзил ее шею, и отец последовал за ней на пол, продолжая разряжать в нее шокер, пока она выкручивалась, бестолково молотила руками и ногами и чувствовала, что крик намертво застрял в горле. Все тело горело огнем. Вдохнув озоновый запах разряда, за дверью ванной успела увидеть Гидеона, застывшего с разинутым ртом, и Ченнинг, крик которой столь же безмолвно пытался вырваться наружу, как и у нее.
Священник стоял, тяжело дыша. Чувствовал себя совсем старым, но знал, что это чувство пройдет. То, что он сказал Элизабет, – полная правда. Дело действительно было в любви – то, что он уже успел сделать, что делал в настоящий момент, – а нет ничего сильнее, чем любовь отца к дочери.
Не Господняя любовь.
Не супружеская.
Она была ему дороже, чем все остальное, вместе взятое, – дороже дыхания, веры или самой жизни. Она была всем его миром, теплым, ярким центром этого мира.
Хотя, конечно же, то, что лежало сейчас у его ног, не было его дочерью.
Той, которую он любил.
Он потыкал в нее ногой и услышал все те же самые голоса, зазвучавшие в темных закоулках его сознания, целое множество голосов, дисгармоничных и писклявых, которые повторяли: «Немедленно прекрати, отвернись, вернись к Господу!» Но он уже много лет назад выяснил, что все эти голоса – лишь бледные ошметки отработавшей свое и выброшенной за ненадобностью морали, не более чем призраки, которые ничего не знают о потере, горе или мучительной боли предательства. Он был молодым отцом, у него были любящая жена и своя собственная церковь. Дочь любила и уважала его, полностью доверяла ему. Они были такими, какими предполагал создать их Господь, – семьей. Ребенком. Отцом.
Почему же она отвернулась от всего этого?
Почему убила свое нерожденное дитя?
Все это – краеугольные камни великого предательства, и он сталкивался с ними всякий раз, когда пытался заснуть: опущенные глаза и притворная покорность, секреты и ложь, и кровь у него на крыльце. Ей полагалось лежать в кровати, и все же он нашел ее там, полумертвую, с выскобленным чревом и упорствующую в своем грехе. На его руках до сих пор это пятно – проглядывает красным в таких мельчайших трещинках, что только ему самому видно. Кровь его дочери. Кровь его внука или внучки. Она пренебрегла своим отцом, а Господь допустил это – тот самый Господь, который для начала благословил подобную резню, а потом вручил ее сердце Эдриену Уоллу. Оба предательства столь велики, что даже весь мир вокруг потускнел и погрузился во мрак. Какое место в нем осталось отцу, который первым взял ее на руки, прижал к сердцу? Человеку, который вырастил и выучил ее и собственное сердце которого до сих пор разбито?
Никакого места, подумал он.
Вообще никакого.
Так что он сделал то, что необходимо было сделать. Забрал у Элизабет пистолет, а потом связал ей руки и ноги, следя за ее глазами на случай, если она вдруг очнется. Не стал утруждаться тем, чтобы что-то объяснять или обсуждать. Он хотел, чтобы она наконец оказалась на алтаре своей юности. Там она будет доверять ему больше всего, и там он обретет ее вновь, если сможет. В самой глубине глаз. На самом их дне.
Посмотрев на детей в ванной, он в первый и единственный раз почувствовал угрызение совести. Предстоит ли им умереть под конец? Он не знал. Может, умрет Элизабет. Может, он сам. Знал лишь одно: призрачный зов стихнет. Не будет больше тоски и отчаяния, не будет голосов в голове или жалобных криков тех, кого он пытался полюбить и вместо этого похоронил под церковью. Он поднял пистолет, гадая: успокоит ли это голоса, если он вставит его себе в рот? Откроет ли это наконец истинный лик Господа? Подобные размышления были не первыми, но на сей раз вопрос стоял ребром. Он либо найдет дочь, либо нет. А если нет – если она умрет в ходе поисков, – разве не разумно и ему тоже умереть? Разве не окажется это достойной развязкой – хотя бы такого вот рода воссоединение?
Опустив пистолет, он убрал его в карман пиджака.
– Вставай, сынок. – Махнул рукой Гидеону, который вскочил, словно марионетка на веревочке. – Иди сюда.
Мальчик сделал, как было велено, с широко распахнутыми глазами и совершенно обессиленный.
– Необходимые вещи. Помнишь наши разговоры? – Мальчишка кивнул. – Цель. Ясность. Ты веришь, что я владею такими вещами? Веришь, что, когда что-то выглядит как жестокость, на самом деле это может быть доброта?
– Она ранена?
– Просто спит.
– А девушка?
– Необходимые вещи, Гидеон! Мы уже много раз это обсуждали. Все, чего я сейчас прошу, это довериться благородству моей цели, даже если ты и не в силах ее постичь. – Он посмотрел, как мальчик моргает и сглатывает – заводная игрушка, ждущая, когда заведут пружину. – Ты понимаешь?
– Не знаю.
– Можешь попытаться?
– Да, сэр.
– Тогда давай за мной.
Он провел Гидеона к двери и осторожно приоткрыл ее. На улице – никакого движения. Лишь какая-то старуха стоит во дворе в трех домах от них, прикрыв глаза от солнца, в домашнем халате и босиком.
– Открывай машину, Гидеон. Багажник.
– Преподобный…
– Не спорь, сынок. Багажник.
Подняв заднюю дверь, Гидеон неподвижно застыл, пока преподобный укладывал в машину Элизабет, все еще бесчувственную и расслабленную, будто тряпичная кукла. За ней последовала девушка, но она бешено извивалась в путах. Старуха дальше по улице по-прежнему смотрела на них, не проявляя никакого беспокойства. Все происходило слишком быстро.
– Давай садись, Гидеон.
Мальчик забрался в машину, а потом и священник. Преподобный окончательно укрепился в своем решении: он поедет в свою старую церковь, поскольку его дочь там крестили и там она любила своего отца. Проведенные вместе хорошие годы впитались в стены этой церкви столь же надежно, как скрепляющий их известковый раствор, потому-то решение и далось столь просто. Обретет он дочь или нет, неудача или успех, все закончится так же, как и начиналось – отец, дитя и лишь полная искренность между ними.
У Гидеона хватило ума понять: все, что сейчас происходит, не лезет ни в какие ворота. Лиз не должна была так пострадать, и девушка тоже. Им нечего делать в этой машине, пропахшей мочой, и преподобный не должен быть таким страшным. Раньше он никогда таким не был. Да, он был тверд и строг, а временами довольно резок в суждениях. Но все это на самом деле мелочи, а из-за мелочей Гидеон никогда особо не переживал. Имели значение более серьезные вещи: что преподобный всегда был спокоен и тих и вроде так много знал; то, как он рассуждал о жизни и о том, где ее следует прожить, и как умел сделать каждый день значимым и полным смысла. Гидеону всегда хотелось такой жизни, все минуты и часы в которой имеют свой собственный вес. Жизни, которая не высохнет в пыль и которую не сдует прочь. Только такая жизнь и имеет значение.
Сидя за рулем, преподобный опять что-то насвистывал. От этого плоского, бесформенного мотивчика волоски на руках у Гидеона вставали дыбом. Это было так же неприятно, как скрип ногтя по школьной доске. Но, может, дело было просто в этом вонючем автомобиле, крови и в том, как он посмотрел на Гидеона, когда они оказались на прямом участке дороги.
– Ты знаешь, что представляет из себя песчаная тигровая акула?
Его голос прозвучал совсем тихо, но Гидеон все равно дернулся, поскольку это были первые слова, которые произнес преподобный за десять долгих минут. Машина уже выехала за пределы города. Девушка перестала извиваться в путах.
– Нет, сэр. Если вы только не имеете в виду обычных тигровых акул.
– У песчаных тигровых акул эмбрионы дерутся и умирают прямо в материнской утробе. Когда они достаточно вырастают, то нападают друг на друга прямо там, в тесноте и кромешной тьме. Рвут друг друга на куски, пока в живых не останется только один, и вот он-то со временем и родится на свет. Все остальные уже съедены или оставлены гнить. Братья. Сестры. Даже неоплодотворенные яйца, если какие-то остались.
Они проехали еще милю.
– Для тебя это похоже на Бога? Подобная дикость?
– Нет, сэр.
– Ну, а на меня?
Гидеон ничего не ответил, поскольку было совершенно ясно, что ответа от него не ждут. Преподобный сидел за рулем, превратив глаза в узкие щелочки, под подбородком у него играли желваки. Гидеон отважился обернуться и увидел, что девушка наблюдает за ними. С трудом втягивает воздух через нос. Пытается дышать. Она покачала головой, и Гидеон ощутил такой же страх.
