Джон Харт – Последний ребенок (страница 33)
Мур болезненно скривился.
– След подошвы.
Хант ощутил холодок на потной шее.
– Кто-то наступил ему на горло. Наступил и стоял, пока Уилсон не умер.
Отчет Мура сказался на утреннем настроении Ханта. В деле зазвучала нота злобности, особой, ледяной жестокости, в которой проступало что-то личное.
Выбитый из колеи и сердитый, Хант вернулся в дом. Тела унесли, но черный рассвет только прибавил темных красок. В двадцать пять минут седьмого зазвонил телефон. Хант узнал номер – звонил сын – и поежился. Дел навалилось столько, что он и думать о нем забыл.
– Привет, Аллен.
– Ты не пришел.
Хант снова вышел на крыльцо. Посмотрел в серое небо, представил лицо сына.
– Знаю. Извини.
– На завтрак придешь?
Чувство вины только усилилось. Сын старался сделать как лучше, поправить отношения.
– Не могу.
Молчание. Потом…
– Ну конечно.
Хант сжал телефон. Сын ускользал, а он совершенно не представлял, что делать.
– Насчет прошлого вечера…
– Да.
– Я бы тебя не ударил.
Вздох и… связь оборвалась.
– Джон. – Йокам высунул голову. – Я сейчас вернусь. – Хант кивнул в сторону старика.
– Поддержка требуется?
– Отвали.
Подняться по песчаной насыпи к рельсам оказалось не так-то просто. Под багровым носом любителя выпить вился дымок, и Хант, подойдя ближе, заметил, что паралич затронул не только руку, но и бо́льшую часть тела. Ростом под шесть футов, с поникшими плечами и слегка кренясь вправо, как будто одна нога у него была короче другой, старик протянул руку. Седые волосы трепал ветер, а голос, когда он заговорил, вызвал у детектива ассоциацию с крекером.
– Можно доллар?
Хант посмотрел на руку. На обратной стороне ладони проступала размытая татуировка.
– Как насчет пятерки?
Старик сам вытащил банкноту из бумажника, сунул себе в карман и, облизав бледные, почти бескровные губы, зыркнул глазами вниз по насыпи с другой стороны рельсов. Проследив за его взглядом, Хант увидел рваный кусок зеленого брезента, засунутый под куст кудзу и почти невидимый. Увидел кучку пустых банок и круг почерневшей земли. Старик был бездомным.
Внезапно в глазах бродяги полыхнул страх. Тревога и напряжение прорубили на впавших щеках новые складки.
– Всё в порядке, – сказал Хант. – Никаких проблем. – Он достал еще одну бумажку. Старик закудахтал, голова его затряслась, в груди захрипело, а закончилось все сухим, надсадным кашлем. Что-то буро-коричневое ударило в сияющий рельс. Хант повернулся и увидел разбросанные под насыпью бутылки. Из-под дешевого вина, пивные на сорок унций[21], и большие, объемом в пинту[22], от недорогого бурбона.
– Видели, что здесь произошло? – спросил Хант, указывая на дом.
Взгляд у старика ушел в сторону, в глазах мелькнул страх. Он отвернулся, но детектив схватил за тонкую, как тростинка, руку и, не повышая голоса, сказал:
– Сэр, вы сами меня позвали. Помните?
Старик переступил с ноги на ногу. Кончики его скрюченных пальцев пожелтели от никотина.
– А… а… Ей нравилось разгуливать голой. – Он показал на окно ванной. – Смеялась надо мной. – Левый глаз у него дернулся. – Гребаная шлюха.
– Вы говорите о Ронде Джеффрис? – осторожно спросил Хант.
Подбородок у старика затрясся, но вопроса он, кажется, так и не понял.
– У вас все хорошо?
Бродяга вскинул руки вверх.
– Разве я не повелитель мира? – Он снова попытался уйти, и детектив положил два пальца на высохшее плечо.
– Можете сказать, что здесь случилось?
– Что тебе надо? – Старик отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и, стоя на одной ноге, почесал мыском ботинка икру другой. Левый глаз закрылся. – Только лопату и видел. – Он кивком указал на гараж. – Вон оттуда и взял.
– Вы имеете в виду Ливая Фримантла? Чернокожего мужчину? Под триста фунтов? – Хант посмотрел на гараж, а когда снова обратился к бродяге, тот уже ушел в себя. – Вы что-то говорили?
– Что тебе надо? – Старик опять помахал рукой. – Я тебя не знаю. – Он отвернулся и побрел по рельсам, не оглядываясь, время от времени отмахиваясь от воображаемых насекомых.
Хант вздохнул.
– Кросс! Поднимитесь сюда.
Детектив вскарабкался по насыпи.
– Да, сэр?
– Пойдите за ним. Он, возможно, что-то видел. А возможно, и не видел. Попробуйте вытащить что-нибудь, но полегче. Когда закончите, позвоните в соцобеспечение и ветеранский госпиталь. Пусть приедут и помогут старику.
– Ветеранский госпиталь?
Хант показал на его правую руку.
– У него татуировка. Морская. Старик служил на флоте. Проявите немного уважения к моряку.
Едва детектив поднялся на крыльцо, как Йокам снова высунул за дверь голову.
– Думаю, тебе надо это увидеть.
– Что?
– Помнишь пустую комнату в юго-западном углу?
– Спальню? – Хант порылся в памяти. Комната была маленькая и совершенно пустая. На окне желтая штора. На стене отметины от клейкой ленты. Ничего примечательного, кроме пустоты. – И что там такое?
– Ты просто посмотри, – сказал вполголоса Йокам.
Хант прошел за ним по дому, миновав снимавших отпечатки криминалистов и фотографа в куртке. Возле комнаты двое полицейских в форме посторонились, пропуская детективов.
– В кладовке. – Йокам открыл дверь и щелкнул выключателем. Свет мгновенно заполнил тесное пространство, и белые стены стали как будто еще белее. Нарисованная цветными мелками на задней стене картина достигала примерно семи футов в высоту, имела искаженные пропорции и выдавала детскую руку. Мужчина – обведенный черным силуэтом, красные губы и громадные, с пальцами-палочками, руки, одет в широкие багровые штаны. Идеально ровные коричневые кружки – возможно, их получили, обведя дно стеклянной банки, – изображали глаза. Несколько проведенных поперек правой щеки волнистых линий отнюдь не выглядели пугающими. Одной рукой мужчина прижимал к груди маленькую девочку, другой как будто махал далекому другу. У девочки были овальные глаза, ленточка в волосах – розовое пятнышко, почти терявшееся на широкой груди мужчины, – и желтая юбочка. Одну руку она подняла, а ее рот напоминал рваную кровавую рану.
– Какого черта?
– Вот именно, – поддакнул Йокам. – Именно так я и сказал.
Хант огляделся.
– Других рисунков нет?
– Нет.