Джон Харт – Безмолвие (страница 24)

Ни Чарли, ни Герберта.

Ничего.

Рэндольф моргнул, и сквозь тупую боль пробилась непрошенная мысль: то, что таилось за деревьями, сделало выбор и последовало за его друзьями.

Что оно идет, Герберт почувствовал одновременно с Чарли. Он споткнулся, оглянулся и увидел на лице друга дикий страх.

– Иди! Не останавливайся! – крикнул Чарли и махнул рукой.

Подгонять Герберта не требовалось. Страх, словно ветер, толкал его в спину, и все вдруг прорисовалось яснее: следы на снегу и черные ветки, разломы в коре… Он ломанулся между деревьями.

– Живей!

Герберт рискнул бросить взгляд в сторону – и тут же заметил то самое, серое, появившееся сзади и справа. Размытое пятно, игра света. Они были в полумиле от костра, в нескольких часах от края болота, и шли по дну ручья, поскальзываясь на льду и замерзшей глине.

– Видишь его?

– Мне это ни к чему.

– А как же Рэндольф?

– Рэндольф сам так решил. Ну же!

Герберт выволок Чарли на берег речушки и потащил по снегу. Пять минут… десять… пятнадцать.

– Оно идет за нами.

– Не идет, – выдохнул Чарли. – Оно нас гонит.

Он был прав, и Герберт сам это знал. Оно – чем бы ни было – удерживало их на тропе и не давало остановиться. Стоило сбавить шаг, как давление тотчас нарастало. Стоило отклониться, как оно направляло их вправо или влево.

– Мне нужно остановиться, – сказал через час Чарли. – Не могу…

– Можешь.

Но он не мог, и надолго его не хватило. День клонился к сумеркам, и деревья бледнели без багряного света, а Чарли уже упал с десяток раз. Герберт сначала тащил друга, а потом нес его. Пятьдесят ярдов… еще миля… Потом он сам упал, и вырвавшийся в неподвижный воздух крик унес остатки тепла.

– Что тебе нужно? – закричал он. – Скажи, что?

Герберт кричал, рычал и ревел, паля в воздух из мелкашки, пока боек не ударил в пустой патронник. Потом поднялся и снова взвалил на спину Чарли, вялого, как дохлый пес. Свет померк, и Герберт прибавил шагу. Он не хотел оставаться на болоте в темноте и холоде ночи, но дневной свет иссяк, и на небо высыпали звезды. Он мог бы бросить друга и даже подумывал об этом, но не бросил. Натыкался на деревья, разбил в кровь лицо, спотыкался на неуклюжих, окоченевших ногах. И все это время Чарли бормотал:

– Оно идет, брат. Оно идет.

– Заткнись.

– Кажется, я его вижу.

Видел он или нет, наверняка никто не знал. Продравшись через путаницу веток и стеблей, Герберт вывалился на открытую местность под сияющим звездным небом.

Получилось. Они вырвались.

Он еще ухитрился сделать сто шагов, а потом упал на колени, и тут их догнал исторгнутый болотом последний звук. Это не были ни слова, ни что-то даже отдаленно похожее. Но звук был знаком, как знаком был нож.

«Смех», – подумал Герберт.

Оно – то, что водилось там, – смеялось.

Минут тридцать Рэндольф лежал без движения, боясь, что, если пошевелится, оно почует его и вернется. Ему было стыдно собственной трусости, но одолел ее не стыд, а голод. Поднявшись на ноги, он испытал приступ головокружения и что-то похожее на галлюцинацию. Дымка, за которой скрывалось солнце, рассеялась, и холод ощущался не так остро. Там, где их не было, протянулись тени. Обернувшись на звук, Рэндольф увидел белого как снег и отнюдь не пугливого зайца. Зверек стоял на задних лапах, принюхиваясь и подергивая носом. Пораженный увиденным, Рэндольф замер. Жизнь! Здесь все-таки есть жизнь! Когда он наконец опомнился и вспомнил про лежащее под ногами ружье, заяц встрепенулся и исчез под кустом. Но и тогда Рэндольф остался на месте. Между деревьями порхали птицы, на снегу проступили следы оленя, лисы и мелкой живности. Одни следы уже подзанесло снегом, другие были свежие.

Им овладела вдруг слабость, затмившая и пустоту, и боль в ребрах. Отойдя от костра, Рэндольф двинулся по цепочке самых свежих отпечатков. «Олень, – думал он. – Прошел недавно». Наклонился, коснулся пальцами краев впадинки, и они обвалились. Над головой у него затрещала белка, и Рэндольф ощутил необъяснимый, суеверный страх, такой внезапный и острый, что даже пошатнулся.

Появилась ли вся эта жизнь по велению некоей темной магии?

Или все это скрывала прежде магия еще более темная?

В конце концов, это было не так уж и важно – в отличие, например, от голода. Голод и заставил его пройти сначала одну милю, потом другую. Он потер глаза, как будто их занавесила паутина. Не помогло – от краев наползала тьма. Рэндольф увидел мать на кухне, отца с изуродованным лицом у костра. Довольно долго он ощущал пламя и не чувствовал холода; но отец смотрел и смотрел на него, и свет в его глазах жестче железа в зимнюю ночь. «Зачем ты живешь? – как будто спрашивали эти глаза. – Почему ты цел и здоров, тогда как я – такая вот развалина?» Рэндольф хотел возразить и даже поспорить, но в рот набился лед, а отец стал уходить по длинному, угрюмому коридору, постепенно уменьшаясь, пока не исчез, превратившись во вспышку белого, серого и тускло-оранжевого света. Рэндольф моргнул, но вспышка осталась. Он моргнул еще раз и обнаружил, что лежит лицом вниз в сугробе, во рту у него снег, а один глаз замерз и не открывается.

Долго?

Солнце висело мутным пятном за деревьями. Рэндольф потерял где-то рукавицу, и когда попытался поднять ружье, кожа с пальцев осталась на мерзлом металле. Он вскрикнул от боли, а порыв ветра с силой бросил в лицо пригоршню снежной дроби. Баюкая пострадавшую руку, Рэндольф дотащился до поляны, где низвергавшийся с каменного отвеса и давно замерзший ручей превратился в водопад из тусклого кристалла. В сумерках этот застывший поток проступал неясным силуэтом, но там, откуда он падал, стояло самое замечательное животное, которое когда-либо видел Рэндольф. Мех его словно светился, широкие рога были великолепны. Зверь стоял в профиль и своим единственным глазом смотрел на мальчишку с выражением – в этом Рэндольф мог бы поклясться – бесстрастного терпения. Даже когда юный охотник поднял ружье пострадавшей левой рукой и попытался найти спусковой крючок окоченевшими пальцами правой, олень продолжал взирать на него с тем самообладанием, которое Рэндольф обрел в мертвой точке выдоха. И когда наступил последний миг – дрожащий мальчик поймал оленя в прорезь прицела, – карие глаза зверя закатились и закрылись, а Рэндольф потянул за спусковой крючок.

Олень упал там, где стоял. Колени подкосились, он завалился набок и рухнул с ледяной стены. Задняя нога дернулась, и зверь затих.

Кое-как охотник дотащился до оленя и остановился, пораженный его размерами. Но времени терять не стал. Приближалась ночь, а он не чувствовал ни рук ни ног. Достав нож, Рэндольф вскрыл животному брюхо, сунул руки во внутренности и держал их там, пока не согрелись пальцы. Все, что было в брюшной полости, соответствовало громадным размерам оленя. Желудок. Кишки. Сердце, едва ли не больше головы мальчишки. Выпотрошив добычу, он отрезал кусок печени и съел его сырым. На лице и одежде остались следы крови, но это было неважно. К тому времени когда Рэндольф, утолив голод, избежал безумия голода, наступила ночь. Он сложил костер, не жалея дров. В лесу кто-то был, и доносившиеся оттуда звуки пугали его. Глаза ловили и отбрасывали свет костра. Иногда все вдруг затихало, и тогда нарастало давление.

– Нет, нет, нет…

Рэндольф схватил ружье, прижался спиной к еще теплой туше.

На поляне он был не один.

Далеко не один.

Глава 8

К тому времени когда Уильям Бойд закончил рассказ, его гость сидел в напряженной позе, выпрямившись и держа руки на коленях; рядом, на подлокотнике, стоял нетронутый стакан с виски. Поскольку он был по натуре человеком беспокойным, Бойд счел эту неподвижность хорошим знаком, концентрацией охотника.

– Этого не может быть, – сказал Киркпатрик.

– Немного красок я добавил, признаю́, но в целом рассказал историю так, как она была изложена.

– А как же все остальное? Каков конец?

– Посмотри сам.

Бойд протянул дневник, и Киркпатрик быстро пролистал страницы к концу. Потом развернул кожаную обложку и пробежал пальцами по корешку.

– Несколько страниц удалили.

– Вырвали, – уточнил Бойд. – Незадолго до того, как дневник попал мне в руки.

Киркпатрик осмотрел дневник более внимательно. Почерк был грубый, страницы мятые, в пятнах. На внутренней стороне передней обложки стояло имя Рэндольфа Бойда и рядом с ним такая приписка: «5 июня 1944-го, 29-я пехотная дивизия, у моря».

– Выдумки, – сказал он. – Пьяный бред.

– Его друзья рассказывали что-то похожее. Им, разумеется, никто не поверил.

– Его друзья – дети, напуганные и полуголодные.

– Тем не менее некоторые факты оспаривать невозможно, – возразил Бойд. – Моего деда, поседевшего, действительно нашли на болоте, возле замерзшего ручья, рядом с убитым оленем. Отрицать это, мой друг, бесполезно.

Бойд жестом указал на арочную дверь, и мужчины снова подошли к запылившимся останкам великолепного животного. Глаза заменили стеклом, но все прочее сохранилось в целости с того холодного дня 1931 года: густая шерсть, массивная шея, рога толщиной в руку и размахом шесть футов. Бойд не торопил гостя, поскольку знал, какие чувства тот испытывает: возбуждение и недоверие, но самое главное – возрастающее, переходящее в потребность желание посмотреть самому, удостовериться и, может быть, убить что-то столь же внушительное и великолепное. В конце концов выбора не оставалось.