Джон Гвинн – Злоба (страница 108)

– Да, полагаю, – пробормотал он.

– Если бы животное все еще было здесь, – продолжал Бренин, – его пришлось бы уничтожить, ибо оно показало, что не способно жить среди людей. Но его здесь нет. Баглун – подходящее место для волчня, и, пока он не вернется сюда, никаких действий против него я предпринимать не намерен.

– Что? – вырвалось у Хельфаха.

– Твой сын, Хельфах, ввязался во что-то бесчестное. Он осрамил твой род. Конечно, он не заслуживал такого увечья. Произошло великое несчастье, и я выражаю тебе и всей твоей родне свое глубочайшее сочувствие. Тем не менее я не вижу вины ни в одном из собравшихся.

– Во что-то бесчестное? Только если верить ему, – указал Хельфах на Корбана, – и не придавать никакого значения словам Крэйна.

– Крэйну я не верю, – холодно сказал Бренин. – Рассказ Корбана подтверждают два свидетеля: Бетан и Фаррелл. Этот порез на руке Корбана нанесен клинком, а у Фаррелла на теле следы множества ударов – вряд ли его смог бы так избить только один человек.

Хельфах фыркнул, но больше ничего не сказал.

– Мой государь, – заговорил Эвнис. – Есть вопрос.

Бренин разрешающе махнул рукой.

– Я так понимаю, этот волчень не имеет вашей защиты?

– Защиты? Волчень? Конечно, нет, – коротко сказал Бренин.

– Тогда вам, наверно, будет безразлично, если я вдруг решу на него поохотиться? В виде отмщения за Хельфаха, за Рэйфа?

Бренин помрачнел, но кивнул:

– Можешь поступать, как считаешь нужным. На кого охотиться в Баглуне – дело твое, лишь бы этот кто-то ходил на четырех, а не на двух.

Эвнис коротко кивнул.

Корбан почувствовал, будто внутри у него что-то надломилось, будто чья-то рука сдавила ему сердце. «Поохотиться на Грозу».

– Другой вопрос – это Рэйф, – продолжил Бренин. – Он поднял меч на тех, кто не сидел Долгую ночь и не проходил испытание воина. А ведь всем известно, что это запрещено, что навыки, которым обучают на Рябиновом поле, предназначены для того, чтобы защищать наш народ, тех, кто не может защититься сам – женщин, детей, стариков. – Бренин замолчал. – У Рэйфа отняты его меч и копье. Я верну их, когда… если сочту нужным.

– Да, – пробормотал Хельфах. – Да, мой король, – добавил он.

– Ладно. Тогда давайте на том и порешим, – хлопнул Бренин рукой по стулу. – А теперь ступайте.

Комната быстро опустела. Корбан тоже собрался было идти, но Бренин подозвал его к себе.

– Да, мой король.

– На какое-то время постарайся не забредать слишком далеко от крепости. И держись подальше от Баглуна. Не хочу слышать о несчастных случаях на охоте, буде с тобой произойдет что-то подобное.

– Постараюсь, – сглотнул Корбан.

– Это всё, парень.

– С-спасибо, – промямлил Корбан и вышел из комнаты.

Семья ждала его в коридоре. Кивэн взяла его за руку и крепко сжала ладонь. Они молча прошли через замок, выбрались на улицу под проливной дождь, да так и шли, не говоря ни слова, до самого дома.

На кухне Корбан сел за стол, дал маме приготовить ему чашку похлебки. Пригубил немного, но отвар не лез в горло. Через некоторое время он сказал, что устал, и пошел к себе в комнату. Закрыл дверь и бросился на свою лежанку, потом на глаза вновь стали наворачиваться слезы, тело задрожало, будучи не в силах больше глушить рыдания, и он зарылся лицом в одеяла. В ушах так и звенел прощальный вой Грозы.

Вдалеке, на холме, появился резкий контур Бадана, а за ним куда ни глянь расстилалось Темнолесье. С того дня, как Корбан оставил Грозу в Баглуне, прошло три луны, и до Нарождающейся луны оставалось всего шесть ночей. Он все еще чувствовал потерю – у него как будто пропала некая часть тела. По-прежнему то и дело казалось, будто он краем глаза заметил, как она бежит за ним следом, но боль, которую он ощущал поначалу, с тех пор притупилась. Совсем не сразу. Больше десяти ночей засыпал он в слезах, сдерживая рыдания, пока не закрывал дверь спальни, убедившись, что остался один. Боролся с тягой побродить по Баглуну, знал: если он снова увидит ее, то все усилия пойдут насмарку, а оттого, что несколько ночей подряд он явственно слышал ее вой где-то под стенами Дун-Каррега, стало еще горше. Дат сказал ему, что где-то за Гаваном глухой ночью видели Грозу, воющую в сторону крепости.

Эвнис выезжал охотиться на Грозу каждый день; с ним всегда ехал целый отряд дружинников из его имения, а также Хельфах со сворой гончих. Каждый раз они возвращались с пустыми руками, поэтому с течением времени отправлялись на охоту все реже и реже, покуда ко дню середины зимы почти совсем не сдались.

Рэйф выздоровел, его рука осталась исполосована глубокими шрамами, но зажила. Корбан видел его редко, но всякую встречу чувствовал себя неуютно – в мыслях всегда всплывала приснопамятная схватка среди деревьев. Рэйф избивал Фаррелла, пытался проделать то же самое с ним, но все воспоминания отзывались в душе у Корбана главным образом печалью.

Он поерзал в седле, рассеянно потрепал Щита по шее. Пока что это был самый долгий путь, который преодолевал его конь. Корбан прямо чувствовал под собой его юный задор – Щит так и рвался пуститься вскачь, но мальчик сдерживал его прыть и заставлял шагать наравне с остальной огромной колонной в серых накидках, которая тянулась вперед и назад.

Бренин со всем своим двором направлялся в Нарвон, чтобы лично присутствовать при переплетении рук Утана бен Оуайна и Кайлы ап Гетин. И более того – чтобы засвидетельствовать заключение союза между их землями или что-то вроде того, как неустанно твердил Эвнис в любой беседе.

Гар не советовал Корбану ехать на Щите, сказал, что он все еще слишком юн и горяч, но ехать на какой-нибудь другой лошади Корбан наотрез отказался. После разлуки с Грозой он не был готов расстаться еще и со Щитом. В конце концов Гар сжалился, хотя, возможно, этому поспособствовал недобрый взгляд мамы.

Где-то впереди протрубил рог, и Корбан вытянул шею, чтобы обозреть всю колонну. Мэррок, который ехал рядом с Пендатраном, снова извлек из рога протяжную ясную ноту, и через мгновение со стороны Бадана донесся ответный звук.

Город теперь был намного ближе, и Корбан уже различал на деревянных стенах человеческие фигуры. Он увидел, как открылись ворота, оттуда высыпали всадники, Гетин с дочерью и почетный караул.

Посреди тракта обе кавалькады объединились, колонна на некоторое время остановилась, а затем снова пришла в движение. Идя дорогой, они миновали огромный каменный круг – плиты вздымались высоко над головами; оставив круг позади, проследовали по великаньему тракту дальше и нырнули под сень ветвей Темнолесья.

Как и прежде, Корбан ехал в обществе Брины, поскольку он был официально приставлен к ней как ученик (хотя сам он все еще был не в восторге от этой мысли). Впрочем, по правде говоря, большинство людей особо-то и не нуждалось в поводе, чтобы примкнуть к маленькому войску. В дорогу отправились даже его родители – сейчас они ехали где-то сзади.

Одну ночь в Темнолесье они уже провели, и теперь дело споро шло ко второму закату. При мысли о Баглунском лесе в памяти тут же всплыл образ Грозы.

Он вздохнул.

– Чувствуешь ли ты себя здесь в безопасности? – спросил он Брину.

– В безопасности? Конечно. Ну, по крайней мере, не в меньшей безопасности, чем где-нибудь еще. – Она покосилась на него, прищурив один глаз. – Пендатран хоть и неуклюжий бестактный чурбан, а и от него есть какой-то толк. Он – верный пес короля Бренина, и, когда перед ним стоит задача, особенно такая, которая включает в себя нужду крошить людишек мечом, он проявляет себя на удивление полезным. – Она оглянулась на лес. – Здесь можно ездить без страха – во всяком случае, так считает Пендатран – а то он не позволил бы Бренину ехать через него.

– Без стр-р-раха, без стр-р-раха, без стр-р-раха, без стр-р-раха, – забормотал Краф, сидящий на луке Брининого седла.

– Я все думал… – начал Корбан.

– О милостивый Элион! – вздохнула Брина.

– …о том, что ты говорила когда-то. – Он понизил голос, огляделся. – О жадности. Об Эвнисе и его брате, об их коварных замыслах…

– И?

– Так неужели нельзя что-нибудь с этим сделать?

Брина фыркнула.

– А что толку! Даже если бы мы каким-то образом смогли их остановить, туча таких же, как они, просто вылезет где-нибудь в другом месте. Нет, – опять вздохнула она, – они не более чем печальный, удручающий признак нынешнего времени. Того, что мы неуклонно катимся к…

– Нет, – возразил Корбан. – Правда и храбрость – так учил меня папа. Живи храбро и праведно, и Элион поможет тебе в трудную минуту.

– Правда? – сказала Брина. – Когда-то я бы согласилась с тобой, мальчик, но я видела слишком много храбрости, оставшейся без награды, а правда не приносит ничего, кроме ненависти и обмана. Ох, где же вы, молодые годы…

Краф каркнул и захлопал крыльями.

– Пр-р-равда! Хр-р-рабрость! – проскрипел он. Брина сурово зыркнула на птицу.

– Значит, ты ничего не сделаешь?

– Ну а что ты предлагаешь?

– Не знаю.

– Не зна-а-аю… – передразнила она, закатывая глаза. – Извечная отговорка молодежи. Я тебе вот что скажу, – помахала она пальцем. – Невежество – дурное свойство души.

– Лоботр-р-ряс, лоботр-р-ряс, лоботр-р-ряс, – проскрипел Краф, взмахнул крыльями, взвился в воздух и закружил у них над головами.

– Видишь, и Краф со мной согласен, – сказала Брина, хотя и проводила ворона хмурым взглядом.