Джон Гришэм – Ты не обязана (страница 7)

— Не трогай камень, — повторила Марта. — Он там, где должен быть.

Сандра убрала руку.

— Ты слышала? — спросила она.

— Что?

— Ночью. Чайник.

Марта наклонилась, зачерпнула воды. Выпрямилась. Держала кружку, не поднося к губам. Смотрела на воду в ней.

— Ты должна знать, — сказала Марта.

— Что?

— Что без тебя тоже могут поставить.

Она ушла. Тихо. Трава под её ногами не примялась. Сандра осталась. Смотрела на мокрую кружку в руках. Чистую. Холод от воды ещё не прошёл до костей, и казалось, что пальцы горят.

Она пересчитала кружки на полке. Утром было пятнадцать. Сейчас — четырнадцать. Одну она держала в руках. Ту самую — грязную — она только что мыла. Ту самую, что кто-то брал ночью. Четырнадцать на полке и одна в руке. Пятнадцать. Она пересчитала. Четырнадцать и одна. Пятнадцать. Снова. Четырнадцать и одна. Пятнадцать.

Руки дрожали. Холод. Или счёт. Или то, что она не знала, кто ставил чайник в три часа ночи, и что это значило, и почему Итан не сказал ничего.

Она поставила чистую кружку на полку. Рядом с другими. Тот же ряд. Тот же порядок. Никто не заметит. Но она знала.

Вечером Мэтью сидел у костра. Пил чай — не горячий, остывший, он ждал, пока сядут все, а когда сели, чай уже был едва тёплым. Держал кружку двумя руками. Смотрел в огонь. Сандра села рядом. На расстоянии руки, которую она могла положить на мох, но не клала.

— Кто ставил чайник ночью? — спросила она.

Мэтью не повернулся.

— Не знаю.

— Ты не слышал?

— Слышал. Но не встал.

Она ждала. Он не добавил ничего. Просто сидел. Смотрел на угли. Пил остывший чай.

— Итан говорит, что у нас расписание, — сказала она.

— Итан говорит.

— Он прав.

Мэтью промолчал. Сандра смотрела на его руки. На ожог. Розовый, не заживший, кожа стянута вокруг, как будто он держал что-то горячее слишком долго. Или не держал, а просто ждал, пока остынет.

— Ты не хочешь знать? — спросила она.

— Что?

— Кто ставил.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я узнаю, — сказал Мэтью, — мне придётся решать, что с этим делать. А я не хочу решать. Я хочу ставить чайник в шесть.

Он поднял кружку. Допил. Поставил на пень.

— Ты не поставил его сегодня, — сказала Сандра.

— Не поставил.

— Потому что не хотел?

— Потому что кто-то поставил раньше. В три. Я услышал и не встал.

Он смотрел на пустую кружку. Потом на огонь.

— Я не знаю, кто я, если не ставлю первым, — сказал он.

Сандра не ответила. Смотрела на его руки, на ожог, на пустую кружку, на мох под его коленями — влажный, холодный, даже у огня. Потом встала. Пошла к палатке.

На полке стояло пятнадцать кружек. Четырнадцать чистых. Одна — та, ночная, которую она мыла утром — чуть левее других. Она заметила это только сейчас. Сдвинулась на сантиметр. Или не сдвинулась. Может, показалось. Она пересчитала. Четырнадцать чистых и одна чистая. Пятнадцать.

В палатке было темно. Холодно. Пахло сырой тканью. Она легла. Закрыла глаза. Считала. Вдох. Свой. Выдох. Свой. Три. Пять. Семь. Девять. Сбилась. Снова. Три. Пять. Семь. Девять. Сбилась.

Знала, что не уснёт. Знала, что в три часа ночи кто-то снова поставит чайник. Или не поставит. Или поставит, но не тот. Или тот, но она не услышит. Или услышит, но не встанет. Знала только одно: она не знала, сколько их. Сколько людей в лагере. Сколько кружек. Сколько тех, кто может встать в три часа ночи и поставить чайник, не спросив разрешения.

Она не знала. И пальцы сжались под одеялом так, что ногти вошли в ладонь.

Во вторую ночь, в три часа, тишина была полной. Сандра лежала с открытыми глазами. Ждала шёпота металла. Ждала, что вода начнёт дышать, что кто-то подойдёт к плите, что кружка коснётся дерева. Ничего. Тишина. Только ветер в брезенте. Только собственное дыхание. Она ждала до четырёх. До пяти. До того, как небо начало сереть, а мох под коленями — если бы она встала — был бы влажным и холодным.

Чайник не поставили. Но она знала: это ничего не значит. Кто-то уже поставил. Один раз. И мог поставить снова. Или не мог. Или не хотел. Или хотел, но передумал. Она не знала. И это незнание — того, кто ставит чайник в три часа ночи, — стало хуже, чем если бы она знала. Потому что если бы она знала, она могла бы считать. А так — только ждать. И считать вдохи. Три. Пять. Семь. Сбилась.

Снова сбилась.

Наутро она подошла к пню. Кружек было пятнадцать. Все чистые. Все на месте. Никто не ставил чайник ночью. Или ставил, но не пил. Или пил, но помыл за собой. Она пересчитала. Пятнадцать. Снова. Пятнадцать. Стояла у пня. Смотрела на кружки. Думала о том, кто мог встать в три часа ночи, поставить чайник, выпить и уйти, не оставив следа.

Итан вышел из палатки. Подошёл к пню. Взял свою кружку — левая, третья в ряду, он всегда брал левую, третью.

— Ты считала? — спросил он.

— Да.

— Сколько?

— Пятнадцать.

— Правильно.

Он налил чай. Не спросил, хочет ли она. Просто налил. Поставил кружку перед ней.

— Пей, — сказал он. — Ты не спала.

Она не спросила, откуда он знает. Не спросила, почему он не сказал, что это был он. Она просто взяла кружку. Держала двумя руками. Чай был горячий — слишком горячий, пальцы обжигало через керамику, но она не убрала руки.

— Ты знаешь, кто ставил? — спросила она.

Итан смотрел на свои руки. На пальцы.

— Знаю, — сказал он.

— Скажешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я скажу, — он поднял глаза, посмотрел на неё, и его взгляд был ровным, как счёт, — тебе придётся решать, что с этим делать. А ты не хочешь решать. Ты хочешь считать.

Он допил чай. Поставил кружку на пень.

— Иди спать, — сказал он. — Я поставлю чайник в шесть.

Она осталась у пня. Смотрела на кружку. На горячий чай, который остывал. Знала, что он поставит в шесть. Знала, что расписание — это расписание. Знала, что она будет считать кружки каждое утро. Но она не знала, кто поставил чайник в три часа ночи. И это незнание стало её первой трещиной.