Джон Гришэм – Ты не обязана (страница 10)

Мэтью перевёл взгляд с чайника на неё. На её дрожащие руки, на пятна крови, которые она не смыла до конца.

— Ты входила.

— Я входила. Я сидела с ней. Держала её за руку. Считала её дыхание.

— Ты не считаешь.

— Я считала её дыхание, — сказала Сандра. — Я не могла не считать. Оно становилось реже, и я считала каждый вдох, потому что боялась, что следующий будет последним. И я не могла остановиться. Я не знала, как.

Она замолчала. Потёрла ладони, размазывая кровь, которая уже начала засыхать.

— Ты знаешь, что я делала, когда родился мой сын? — спросила она. Голос стал тише и острее.

Мэтью не ответил. Он ждал.

— Я считала, — сказала Сандра. — Не его дыхание. Его молчание. Он не закричал. И я считала секунды. Три. Пять. Семь. Я думала, если я буду считать, он закричит. Если я досчитаю до десяти — он закричит. Я досчитала до пятидесяти. Он не закричал.

Она посмотрела на свои ладони. На засохшую кровь.

— Я считала его молчание. И не могу остановиться. Даже сейчас. Я считаю твоё молчание. Я считаю, сколько ты не говоришь. Я считаю, сколько она не кашляет. И я знаю, что это не держит мир. Но я не знаю, как остановиться.

Мэтью смотрел на неё. На её лицо, мокрое не от дождя.

— Ты думаешь, я не знаю, что такое считать? — сказал он.

— Ты не считаешь.

— Я считаю, — сказал Мэтью. — Я считаю, сколько раз я встаю. Сколько раз я ставлю чайник. Сколько кружек я наливаю. Я считаю, сколько людей смотрят на меня, когда я стою у плиты. И я знаю, что если я перестану считать — они перестанут смотреть. И я исчезну.

Он замолчал. Сжал пальцы на коленях, и ожог на ладони дёрнулся — не больно, просто напомнил, что он есть.

— Ты не исчезнешь, — сказала Сандра.

— Откуда ты знаешь?

Она не ответила. Не потому что не хотела — потому что не знала. Смотрела на его руки, на его лицо, пустое, как кружка, в которую не налили.

— Ты клетка, — сказала она.

Мэтью не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Просто ждал.

— Ты думаешь, что стоишь в центре, чтобы держать нас, — сказала Сандра. Голос её дрогнул, но не сломался. — А ты стоишь в центре, чтобы не дать нам уйти. Ты думаешь, что если ты уйдёшь — мы развалимся. Но мы разваливаемся от того, что ты стоишь и молчишь. Ты — клетка, Мэтью. Клетка, которая не запирается. Но не открывается.

Мэтью молчал. Он смотрел на неё, на засохшую кровь на её пальцах, и чувствовал, как что-то внутри не ломается — сдвигается. Как камень в ручье, который двигался, когда он не смотрел.

Мэтью сжал челюсти. Посмотрел на остывший металл плиты, потом снова на неё.

— Ты права, — сказал он.

Сандра замерла. Она не ожидала, что он согласится.

— Я клетка, — сказал Мэтью. — Я знал. Я не знал, как сказать. Не знал, как прекратить. Я стою у плиты, потому что не знаю, кто я без неё. Если я уйду — они перестанут смотреть. И я исчезну.

Он поднял руку, посмотрел на ожог. Розовый, почти заживший. Тонкая кожа, которая помнила боль.

— Я хочу уйти, — сказал он. Тихо. Почти беззвучно.

Сандра смотрела на него. Не отводила взгляд.

— Уходи, — сказала она.

— Ты не остановишь меня?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я остановлю тебя, ты никогда не узнаешь, кто ты без чайника. А если ты не узнаешь, ты будешь стоять здесь и считать, сколько кружек ты налил, до конца своих дней. И это не жизнь.

Мэтью смотрел на неё. На мокрое, спокойное лицо.

— А ты? — спросил он. — Ты узнаешь, кто ты без счёта?

Сандра не ответила. Она опустила взгляд к своим пальцам, к следам крови, которые не смывались.

— Не знаю, — сказала она. — Но я хочу узнать.

Из палатки К донёсся глухой, влажный спазм, от которого содрогался брезент. К закашлялась — тяжело, так, будто вода подступала к самому горлу. И в этом кашле было что-то новое. Чего не было вчера. Что не проходит.

Сандра встала, пошла к палатке. На полпути остановилась, обернулась.

— Ты не зайдёшь к ней? — спросила она.

— Она не просила, — сказал Мэтью.

— Она никогда не просит. Она просто ждёт.

Она вошла в палатку. Брезент колыхнулся и затих.

Мэтью сидел у плиты. Чайник был холодным. Дождь шёл. Капли падали на металл, и он слышал их звук — ровный, без перерывов, как счёт, который никто не ведёт.

Он думал о том, что Сандра сказала. О клетке. О том, что он не открывается. О том, что он хочет уйти.

Он не знал, куда идёт. Не знал, сможет ли.

Но он знал, что если он не уйдёт — он никогда не узнает, кто он без чайника.

Кашель К затих. Тишина стала плотнее. И в этой тишине Мэтью услышал другой звук. Из леса. Тонкий, металлический — как прокол в брезенте. Один раз. Коротко. И тишина.

Он поднял голову, посмотрел на лес. Между стволами, в серой пелене, стояла фигура. Неподвижная. Она смотрела на него. И в руке у неё была кружка. Пустая. Дождь стекал по её плечам, но она не дрожала.

Мэтью встал. Сделал шаг к лесу. Фигура не двинулась.

Он шагнул ещё раз. И ещё. И вдруг понял, что идёт не к фигуре. Он идёт в лес. Просто идёт. Без рюкзака, без топора, без чайника.

Фигура исчезла. Но он продолжал идти. Мох под ногами хлюпал, ветки хлестали по лицу, дождь бил по капюшону. Он не знал, куда. Он просто шёл. Шёл, пока свет совсем не посерел, а мох не стал глубже.

И когда он остановился, он был в глубине леса, где стволы стояли так плотно, что не было видно неба. Он повернулся. Поляны не было видно. Деревья. Дождь. Тишина между ними.

Холод пробирался под куртку. Лес не прощает пустых рук. Он стоял, смотрел на пустоту между стволами, и чувствовал, как что-то внутри разжимается. Как узел, который развязался сам.

Он не знал, вернётся ли.

Но он знал, что если он не уйдёт сейчас, то так и останется навсегда человеком, который просто ставит чайник.

В лесу было тихо. Дождь шёл. И где-то далеко, на поляне, К кашляла. Или не кашляла. Неважно.

Он пошёл дальше.

Глава 8. Дождь

Он проснулся от тишины. Не от той, что накрывает лагерь в три ночи, когда все спят. От другой. Когда кто-то перестаёт дышать. Мэтью лежал на спине, смотрел в брезент, слушал. За палаткой шёл дождь — ровный, серый, без перерывов. А внутри — пусто. Ни шороха, ни хрипа.

Он сел. Спина хрустнула, но он не стал ждать, пока мышцы отпустят. Встал. Нащупал сапоги. Пальцы сами нашли молнию.

Щель — два пальца. К сузила её. Он не поправил. Вышел.

Дождь ударил в лицо. Холодный, мелкий, колол щёки и веки. Палатка К стояла в двух шагах. Брезент провис, намок, прилип к земле. Мэтью не подошёл. Стоял, смотрел. Изнутри — ни звука. Ни кашля. Ни дыхания. Только дождь.