Джон Гоуди – Опасные пассажиры поезда 123 (страница 10)
— Нет, — сказал Райдер. — Из этой половины вагона не выйдет никто.
— Очень важное прослушивание… Я актриса…
— Сэр? — вступила мамаша, прижимая к себе ребят. — Пожалуйста, сэр. Мальчики такие впечатлительные…
— Я сказал — никто!
Старик в кашемировом пальто:
— Я не прошу разрешения уйти, но… Можем мы хотя бы узнать, что происходит?
— Можете, — ответил Райдер. — Происходит вот что: вас захватили четыре отчаянных парня с автоматами.
Старик улыбнулся:
— Ясно. Если задаешь дурацкий вопрос…
— А сколько примерно вы будете нас держать? — снова встряла девица. — Мне никак нельзя пропустить эту встречу.
— Хватит, — отрезал Райдер. — Больше никаких ответов. И никаких вопросов.
Девица явно заигрывает с ним, а старик демонстрирует храбрость. И то и другое неплохо: значит, к панике они не склонны.
Двери снова открылись, и Райдер помог Лонгмэну забраться в вагон. Зажав автомат под мышкой, тот стал оттирать с ладоней пыль и сажу. Аварийная энергетическая установка не использовалась уже несколько месяцев, если не лет. Райдер махнул Лонгмэну, и тот наставил свой автомат на пассажиров. Проводник тем временем убеждал их, что спуститься на пути — совсем не опасно:
— Электричество отключено, мэм. Один из этих джентльменов был так любезен, что снял напряжение с третьего рельса.
Уэлком загоготал, от робких смешков не удержались даже пассажиры. Помощник смутился, покраснел, подошел к двери и спрыгнул на полотно. Его примеру один за другим последовали пассажиры. Тех, кто боялся высоты или просто мешкал, Уэлком подгонял дулом автомата.
Стивер обернулся к Райдеру и прошептал:
— У нас тут пятеро черномазых. За них-то кто станет платить?
— Пойдут по той же цене, что и остальные. А может, даже и дороже.
— Ага, понял. Политика, да? — Стивер кивнул с понимающим видом.
Когда все пассажиры, кроме трех-четырех, скрылись в проеме задней двери, Райдер вернулся в голову вагона и вошел в кабину. Там воняло потом. Он выглянул в туннель. Штатное освещение было выключено, но аварийные огни продолжали гореть. Поблизости слабо светил одинокий голубой огонек, обозначавший аварийный телефон, а вдаль уходила непрерывная цепочка зеленых светофоров.
Райдер снял с крючка возле переднего окна микрофон, нашарил черную кнопку, включавшую радиопередатчик, нащупал ногой педаль… Но прежде чем он успел ее нажать, кабина огласилась криком:
— «Пэлем Сто двадцать три»! Какого черта? Вы что, вырубили питание? Без разрешения Башни? Вы меня слышите? Проклятье, мать вашу! Говорит старший диспетчер! «Пэлем», прием!
Райдер нажал кнопку:
— «Пэлем Сто двадцать три» — диспетчеру. Вы меня слышите?
— Где, черт возьми, тебя носит? Что там с вами, мать вашу? Почему не отвечаете? Прием, «Пэлем», прием! Говорите же!
— «Пэлем Сто двадцать три» — диспетчеру, — произнес Райдер. — Ваш поезд захвачен. Вы слышите меня? Ваш поезд захвачен. Прием.
Глава V
Том Берри
Том Берри уже в который раз повторял себе: у него пока не было ни малейшей возможности хоть что-то предпринять. Может быть, если бы он не грезил наяву, мечтая о Диди, а был бы начеку, как и положено копу, он, возможно, и успел бы почувствовать что-то подозрительное. Но когда он открыл глаза, все, что ему оставалось — это пересчитать четыре автоматных дула, каждое из которых могло превратить его в груду кровавого мяса прежде, чем он дотянется до собственной пушки.
Впрочем, многие другие копы на его месте все равно начали бы действовать. С готовностью пошли бы на самоубийство, рефлекторно следуя четкой установке, которую вдалбливали им в головы с первого дня в полицейском училище: присяга, мужество, презрение к преступному миру. Диди назвала бы это типичным промыванием мозгов. Да, Том лично знал немало таких копов, причем отнюдь не все они были идиотами (правда, честными людьми тоже были не все). Так что же это — результат промывания мозгов или просто честное отношение к своим обязанностям? Сам он, имея за поясом пушку тридцать восьмого калибра, решил не идти на поводу у рефлексов. Он все еще жив и здоров. Хотя, вероятно, его полицейской карьере конец.
Он прошел обучение и дал присягу защищать закон, поддерживать порядок. Остаться в стороне во время совершения преступления может себе позволить простой гражданин, а не полицейский: настоящий коп не должен дремать, предаваться мечтам или скрупулезно оценивать шансы противника. Никого не интересует, в форме ты или в штатском, при исполнении обязанностей или просто едешь к своей девушке. Ты обязан ответить насилием на насилие, а если тебя убьют, то это и будет воплощением лучших традиций полицейской работы.
Да, выхватить пистолет тоже было бы в лучших традициях. Наградой за это стали бы похороны в присутствии начальника полиции, мэра и духового оркестра с музыкантами в отутюженных мундирах и белых перчатках. И краткий сюжет в вечернем выпуске новостей.
Кто бы оплакивал его — искренне, а не по долгу службы? Диди? Станет ли Диди плакать о нем, вспомнит ли она его хотя бы через пару дней, останется ли он для нее чем-то большим, чем просто утраченный сексуальный партнер? И может быть, она осознает наконец, что ее небрежное «одним копом меньше» — это еще и брызги крови, раздробленные кости и разорванные органы?
Он украдкой посмотрел по сторонам и заметил, что ситуация переменилась. Толстяк, который вылезал из вагона, чтобы отключить электричество, вернулся, а высокий главарь зашел в кабину машиниста. Здоровяк стоял в середине вагона лицом к Тому, а четвертый бандит наблюдал, как пассажиры спускаются на пути из хвостовой двери. Итак, прикинул Берри, шансы уже не четыре к одному, а всего лишь два к одному. Блестящая возможность. Ага, блестящая возможность быть пристреленным. Понимаете, сэр, мысленно оправдывался он перед суровым капитаном, я не о себе заботился, я просто не хотел, чтобы пострадал кто-то из пассажиров. Поэтому я не стал пытаться применить оружие, я прикидывал, как в этой ситуации наиболее эффективно действовать в интересах общества и высочайших традициях нашего ведомства.
Он вяло усмехнулся и снова закрыл глаза. Все решено. Извините, господин мэр, не расстраивайтесь, капитан, — до конца месяца какому-нибудь копу наверняка вышибут мозги, так что торжественная церемония никуда не денется. Прости и ты, Диди. А ты надела бы фенечку из черного бисера в память о своем любовнике-копе?
Пушка тридцать восьмого калибра давила ему на живот, напоминая об упущенной возможности с доблестью стать трупом. Диди его поймет. Она поздравит его с тем, что сознательность его повысилась, что он начал пробуждаться, перестал служить безмозглым инструментом репрессивного режима. Но вот начальство займет иную позицию. Будет следствие, разбирательство в службе внутренней безопасности, позорное увольнение. Все копы будут его презирать, даже те из них, что в открытую берут на лапу. Даже самый коррумпированный из них всегда готов пойти на бессмысленную смерть.
Ладно, новую работу всегда можно найти. А вот новую жизнь — с этим сложнее.
Каз Долович
Едва Долович бросился назад по заброшенному туннелю, как его брюхо, притихшее было в Башне, вновь дало о себе знать. Каз проскочил мимо киоска с апельсиновым соком и, пыхтя, стал взбираться по лестнице. Выйдя через главный вестибюль, он сразу поймал такси.
— Угол Парк-авеню и Двадцать восьмой.
— О, вы не городской, сэр, — тут же определил таксист. — Городские говорить по-старому. Они «Четвертая авеню» говорить, не «Парк». Как Шестая говорить, так же. Только всякая деревенщина «Авеню Америкас» говорить. Сэр издалека приехал?
— Из Южного Бронкса.
Как бы испытывая на прочность ремень колышущимся брюхом, он сбежал по ступенькам станции «28-я улица», сунул контролеру удостоверение. У перрона стоял поезд. Двери его были открыты. Если «Пэлем Сто двадцать три» по-прежнему торчит в туннеле, этот поезд тоже не сможет тронуться. Направляясь в южный конец платформы, Долович заметил, что поезд освещен лишь тусклыми аварийными лампами, работающими от аккумуляторов. Он поспешил к первому вагону. Машинист сидел, высунув голову из окна кабины.
— Когда отключили ток?
Машинист, небритый старожил подземки, спросил:
— А вы кто такой?
— Каз Долович. Я старший диспетчер из Башни.
— Ясно, — машинист уважительно кивнул. — Пару минут назад. Диспетчер велел сидеть и ждать. Что там стряслось-то? Кто-то на рельсы упал?
— Я вот и хочу узнать, что там стряслось, — пробурчал Долович.
Пройдя до конца перрона, он спустился на полотно. Уже пробираясь по темному туннелю, он вдруг сообразил, что мог бы воспользоваться радио в кабине у машиниста, чтобы выяснить, что там происходит с электричеством. Ну да ладно — он всегда предпочитал убедиться во всем своими глазами.
Подгоняемый злостью и тревогой, он поспешил было вперед, но приступ тошноты заставил его вновь замедлить шаг. Он снова попытался вызвать отрыжку, но тщетно; тогда он начал массировать грудь в попытке разогнать скопление газов в желудке. Преодолевая изжогу, он шел все дальше, пока ему не послышались голоса где-то впереди. Он остановился и, прищурившись, разглядел в тусклом свете смутное очертание чего-то большого. Оно шевелилось, двигалось ему навстречу… Черт побери, это же люди! Да тут целая толпа!