Джон Гоуди – Американский детектив - 4 (страница 41)
— И что же нам делать? — спросил Мисковский. — Двигаться дальше, как будто ничего не случилось? — Укрытая мешком с деньгами, его щека была прижата к грязному полотну дороги.
— Черт бы меня побрал, если я знаю, — выругался постовой. — Кто бы не выстрелил первым, готов держать пари, он здорово подставил свою задницу.
— Так что нам делать? — повторил Мисковский.
— Я — простой полицейский, а ты — сержант. Вот и решай, что нам делать.
— Я не твой сержант. И что может решать сержант, когда вокруг столько больших начальников? Прежде чем что-то делать, нужно получить приказ.
Полицейский приподнялся на локте и взглянул поверх.
— Там в двери кто-то показался. Видишь? Двое парней. Нет, трое.
Сержант выглянул из-за мешка.
— Они только что открыли аварийную дверь и о чем-то разговаривают. Он замер. — Слушай, один только что спрыгнул на пути.
Мисковский наблюдал за выпрямившейся темной фигурой, человек оглянулся назад, потом снова повернулся к ним лицом, а потом медленно, нерешительно пошел вперед.
— Он идет в нашу сторону, — хрипло прошептал Мисковский. — На всякий случай приготовь оружие. Он идет прямо на нас.
Мисковский сосредоточил все внимание на движущейся фигуре и потому не увидел предмета, появившегося в проеме открытой двери. Потом полыхнула ослепительная вспышка, человек на путях шагнул вперед, споткнулся и упал. Туннель множил на выстрелы раскатами эха.
— Господи, — простонал Мисковский, — началось!
Когда машинист двинулся в конец вагона, Том Берри закрыл глаза, взмахом руки подозвал такси — что же ещё ему, черт побери, оставалось делать, сидя в поезде метро, — и поехал в центр, где жила Диди.
— Я ничего не мог поделать, абсолютно ничего, — сказал он, когда девушка открыла дверь.
Диди втянула его внутрь и обвила руками шею, дрожа от облегчения и страсти.
— Единственной моей мыслью была радость, что жертвой оказался машинист, не я.
Она страстно целовала его лицо, губы ласкали его глаза, щеки, нос, потом она потащила его в постель, срывая сначала его одежду, а потом и свою.
Потом, когда они устало раскинулись в постели, переплетя ноги в не поддающейся расшифровке монограмме, он снова попытался объяснить:
— Я сбросил оковы рабства ложным хозяевам и спас себя для дела революции.
Неожиданно он почувствовал, как Диди замерла.
— Ты сидел там с оружием и ничего не сделал? — Она высвободила свои руки и ноги, разрушив монограмму. — Предатель! Ты клялся защищать права людей и предал их.
— Но, послушай, Диди, их же было четверо против одного, да ещё с автоматами!
— Во время Большого похода восьмая армия (имеется в виду восьмая коммунистическая армия Китая —
— Но я же не восьмая армия, Диди. Я просто одинокий полицейский. Бандиты пристрелили бы меня, только шевельнись.
Он потянулся к ней, но Диди с отвращением увернулась и вскочила с постели. Тыча в него дрожащим пальцем, она заявила:
— Ты — трус.
— Нет, Диди. Рассуждая диалектически, я отказался отдать свою жизнь ради защиты денег и собственности правящего класса.
— Были попраны права человека. Ты нарушил свою присягу офицера полиции, — защищать эти права!
— Полиция — репрессивные щупальца капиталистического спрута, взорвался Том. — Они таскают каштаны для правящего класса из огня противоречий, горящего над распростертыми телами рабочих и крестьян. Долой полицейских свиней!
— Ты нарушил свой долг. Именно такие люди довели до того, что полицейских стали звать свиньями!
— Диди! Что произошло с твоим Weltanschauung?* (мировоззрение (
— Временный народный суд взвесил твое преступление, штрейкбрехер. Она резко повернулась, схватила его револьвер и направила на него. Приговор — смерть!
Раздался выстрел, комната исчезла. Машинист был мертв.
Снайпер специального подразделения, находившийся в туннеле, доложил о выстреле. Первой реакцией начальника округа — ещё до ярости — было изумление.
— Не понимаю, — сказал он комиссару. — У нас же ещё масса времени.
Комиссар побледнел.
— Они глупо себя ведут. Я думал, им можно доверять по крайней мере до тех пор, пока мы следуем их собственным правилам.
Начальник окружной полиции припомнил остальную часть сообщения снайпера.
— Кто-то в них выстрелил. Вот в чем дело. Это ответная мера. Они играют по своим правилам, все верно, просто это омерзительные хладнокровные чудовища.
— Кто же стрелял?
— Сомневаюсь, что мы это узнаем. Снайпер говорит, выстрел был похож на пистолетный.
— Они не глупы, — протянул комиссар. — Но безжалостны.
— Именно так они и говорят. Это убийство означает, что они верны своему слову, и лучше нам это учитывать.
— А где люди с деньгами?
— Снайпер сказал, они примерно в пятнадцати футах перед ним. Когда началась стрельба, упали на полотно и все ещё там остаются.
Комиссар кивнул.
— И каков будет их следующий шаг?
Мой следующий шаг, — подумал начальник округа, хотя понимал, что ему ещё больше не понравилось бы, вернее, ещё меньше понравилось бы, отдай комиссар ему приказ.
— Осталось ещё шестнадцать заложников, и для меня это самое главное.
— Да, — кивнул комиссар.
Начальник округа извинился, взялся за переносную рацию и связался с заместителем главного инспектора Даниельсом, находившимся в поезде Пелхэм Час Двадцать Восемь. Тому приказали через центр управления сообщить террористам, что доставка возобновится, но теперь понадобится дополнительное время в связи с задержкой, вызванной недавним инцидентом.
— Вы все слышали? — спросил начальник полиции. — Вы когда-нибудь прежде слышали, чтобы полицейский так присмыкался перед убийцами?
— Успокойтесь, — сказал комиссар.
— Успокоиться? Они заказывают музыку, а мы под неё пляшем. Целая армия полицейских с автоматами, гранатометами и компьютерами лижет им задницу. Уже два человека погибли, а мы продолжаем лизать им задницу...
— Прекратите! — резко одернул комиссар.
Начальник округа взглянул на него и прочел как в зеркале собственную ярость и отчаяние.
— Простите, сэр.
— Все нормально. Надеюсь, нам ещё представится возможность их перебить.
— Надеюсь, — кивнул начальник округа. — Но должен вам сказать, сэр, после такого я уже никогда не буду прежним. И никогда не смогу быть хорошим полицейским.
— Прекратите, — повторил комиссар.
Машиниста застрелил как раз тот тип, в которого Артис Джеймс попал или думал, что попал. Он не связал эти события, по крайней мере, не в тот момент. Когда в ответ на его выстрел прогремела автоматная очередь, он спрятался за колонной. То, что он выглянул из-за неё как раз в тот момент, когда машинист — он разглядел нашивки на комбинезоне — спускался на пути, было простой случайностью. Когда мужчина в дверях выстрелил, Артис нырнул назад. К тому времени, когда он решил, что можно без опаски выглянуть ещё раз, машинист представлял собой неподвижное тело, застывшое в трех четырех футах от другого тела, бывшего когда-то начальником дистанции.
Артис осторожно развернулся и прижался к колонне спиной. Потом он включил рацию, так близко поднес её к лицу, что губы ощутили металлическую поверхность, и вызвал штаб-квартиру. Вызов пришлось повторить трижды, чем оттуда откликнулись.
— Я вас еле-еле слышу. Говорите.
Артис прошептал: