Джон Форд – Люди ночи (страница 51)

Хансард выехал на шоссе. Когда он последний раз оглянулся на Скин-хауз, баронет стоял в дверях, подняв руку. На лобовое стекло упали капли дождя. Хансард проговорил:

– Если ты не хочешь сказать мне сама…

– Ты прекрасно понимаешь, что не хочу.

Дождь усилился. На западе блеснула раздвоенная молния. Хансард включил «дворники». Они ужасно скрипели.

– Ладно, тогда скажу я. Твой отец – сэр Эдвард Четвинд, верно?

– Ты догадался? – тоненьким голосом спросила она. – Или знал?

– Я не знал до последнего момента, – ответил Хансард. – А поскольку у меня нет денег или манер бизнесмена, это единственное разумное объяснение словам Хью, что твой отец меня бы одобрил. И как только я об этом подумал, я сообразил: «секретарша Лилли» могла знать, что где лежит в кабинете, но ты была там как дома. Ты лгала мне…

– Я правда была там секретаршей, Николас.

– Ладно, лгала только наполовину.

Он помолчал. Она тоже молчала, и он сказал:

– Я не злюсь, просто удивляюсь. Почему ты мне не сказала?

– Потому что он поручил мне за тобой следить. – Голос Эллен звучал почти испуганно. – Велел шпионить за тобой, чтобы ты не разузнал ничего о пьесе без его ведома.

– Так ты…

– Нет! Нет!!! Я ничего ему не говорила, ни слова! Он улетел за границу, а даже если бы нет, я бы все равно… но ты мне теперь не поверишь.

Она готова была расплакаться.

Хансард пытался решить, верит ли ей, решил, что верит, и сказал это.

– Однако лучше бы ты от меня ничего не скрывала.

– Мне так стыдно, – ответила Эллен, и Хансард счел, что должен верить и в это. – Я… мне было весело… Шпионить, притворяться не собой. – Она тяжело сглотнула. – Когда Хью упомянул моего отца, я сразу подумала, что ты догадаешься. Он меня спалил, понимаешь? Оттого я и разозлилась. Прости меня. Хью на самом деле джентльмен. Да, у него развязные манеры, он и в колледже таким был, но он никогда…

– Никогда?

– Ладно, почти никогда, – сказала Эллен. – Николас, тебе есть где переночевать сегодня в Лондоне? В смысле, где ты уже договорился?

– Нет.

– Да, – сказала Эллен.

К тому времени, когда они доехали до Лондона, совсем стемнело и дождь лил как из ведра. Пробежав полквартала до квартиры Максвелл, они вымокли насквозь. Закрыв дверь, Эллен сразу повесила плащ и стянула платье. «И ты твори такожде»[91], – сказала она. Хансард пожал плечами и тоже разделся.

Максвелл сделала горячее молоко с мускатным орехом и виски. Напиток оказался чудодейственным. Они сидели в пижамах и потягивали его из кружки.

– Время подводить итоги, – сказала Эллен. – Что ты теперь думаешь о Скинской рукописи?

– Думаю, она изображает некоторое событие. Реальное убийство, совершенное кем-то, кого Марло знал. Допустим…

Толстяк сидел в углу чипсайдской харчевни на своем всегдашнем месте, едва различимый в дымном воздухе. Марло подумал, что тот похож на дерьмо не особо опрятной дворняги, о чем ему и сказал.

– И вам здравствовать, мастер драматург, – любезно ответил толстяк.

– Я хочу знать о человеке по имени Дувр, – сказал Марло. – Адам Дувр. Он сказал, что отсюда. Джентльмен маленького роста.

– Вы больше не входите в нашу труппу, мастер. Кое-что должно остаться для мира тайной.

– Смерть – не тайна. Кровь не смывается. Кровь и дерьмо.

– Вот что, мастер Марло, вы не на сцене…

– Нет, не вижу, – сказал Хансард.

– Продолжай. У тебя отлично получается.

– Нет. Персонажи исключительно из моей головы. – Бесполезно делать шпиона толстым и неопрятным вместо подтянутого и безукоризненно аккуратного – он все равно остается Рафаэлем, холодным, надменным, спокойным, что ему ни говори. – Я просто злюсь.

– А ты не можешь разозлиться? Выпустить это наружу.

– Могу, конечно, – сказал Хансард и добавил мягче: – Но не буду, пока в силах держать себя в руках.

– Благородно, – сказала она. – И бесполезно.

– Разум не бесполезен.

– Да, профессор… Твой друг, о котором ты постоянно твердишь, – это он научил тебя не злиться?

– Он лишь однажды разозлился на меня. В смысле, мы часто спорили на смерть, но по-настоящему он разозлился только однажды.

– Расскажи.

– Был очень поздний час. Мы поспорили еще раньше… сейчас не помню, о чем. Кажется, о Германии. О современной Германии и Тридцатилетней войне. У Аллана это была одна из любимых тем…

– Из-за Тридцатилетней войны он не разозлился.

– Да. Я умничал. С Алланом это было опасно – он с закрытыми глазами за пятьдесят шагов мог отличить умную мысль от выпендрежа. Я сказал что-то в том духе, что дело историка – не заниматься политикой, а направлять ее. Обеспечивать преемственность. Я точно употребил это слово – «преемственность». Аллан побагровел. Я никогда его раньше таким не видел. Я подумал…

Возможно, Аллан и впрямь умер от инфаркта, подумал Хансард. И, может быть, майор Т. С. Монтроз просто решил разыграть верховное командование.

– Так или иначе, он взорвался. Сказал: «Черт возьми, прошлое – не убежище, не место, куда прячутся ученые. Это коридор, ведущий туда, где мы сейчас. Все боковые двери закрыты. Единственная развилка впереди. Если вы хотите что-нибудь сделать для мира, вы не можете сделать этого в прошлом и не можете перенестись в будущее. У вас есть только настоящее». Это дословно. Я по-прежнему слышу, как он говорит: «У вас есть только настоящее». А теперь он умер, и я не знаю почему.

Все тело Хансарда напряглось, как сжатый кулак. Глаза и горло щипало. Он нагнулся вперед и всхлипнул.

– Что вы сделали?

Он поднял голову. Ее голос как будто обжег его.

– Долгая история, – ответил он.

– Рассказывайте.

Хансард сказал:

– В Валентайне был один доцент с довольно радикальными взглядами, но Валентайн хочет считаться либеральным… во всяком случае, мы редко поднимаем из-за такого шум. Так или иначе, его застукали со старшеклассницей. Не то чтобы несовершеннолетней, но… Разумеется, раздались требования его уволить. При этом поговаривали, что не он ее соблазнил, а она его. И, разумеется, вспомнили политику. Доводы звучали очень нехорошие. Все это сильно сбивало с толку: независимо от того, хотел ли ты, чтобы его уволили, и наоборот, ты не мог даже понять, отчего этого хочешь.

– А чего хотел ты?

– Я ничего не сказал. Ничего не сделал. Когда он наконец уволился, я выпил две кружки пива на его прощальной вечеринке, вернулся домой и переспал со своей студенткой.

– Это не вся история, – сказала Эллен.

Разумеется, она была права.

Аллан злился, требуя, чтобы Хансард что-нибудь делал.

Рафаэль, весь безмятежное спокойствие и логика, дал ему дело.

Люди гибнут.

Это и есть вся история? Хансард – историк. Он нашел связь. Никогда прежде он не боялся истории.

– Разумеется, не вся, – сказал он и поглядел на Эллен, такую близкую, такую доступную.

Она соврала ему про себя и обстоятельства их знакомства. Он тоже. Они оба это знают. Что дальше?

– У тебя по-прежнему есть настоящее, – сказала Максвелл, кладя руку ему на плечо. – Ты по-прежнему можешь разозлиться. Настолько, чтобы что-нибудь сделать.