Джон Форд – Люди ночи (страница 16)

Самолет, двухмоторный «Бичкрафт», стоял перед зданием аэропорта, дверь и носовой обтекатель были открыты. Пилот обходил машину, заканчивая предполетный осмотр.

Анна сказала:

– Можно спросить, куда ты летишь из Кеннеди? Или нам ждать, когда об этом напишут в «Иностранных делах»?

– Ой… господи, извини. В Англию. Я буду… носиться туда-сюда, скорее всего. Если захочешь написать, пиши на адрес лондонского филиала «Американ экспресс».

Раздался лязг; Хансард резко обернулся, но это всего лишь пилот захлопнул колпак обтекателя. Хансард снова повернулся к Анне:

– Послушай, насчет Пола… пусть он мне напишет. И я обещаю поговорить с ним, как только вернусь.

– О’кей.

– Я серьезно, Анна.

– Я знаю, что ты серьезно, Николас, – мягко ответила она и указала на «Бичкрафт». – А теперь садись в самолет, иначе пожалеешь. Может быть, не сегодня, но…

Он поцеловал ее. Стюард провел мимо других пассажиров. Хансард, не обращая на них внимания, по-прежнему обнимал Анну.

– Я сказала, садись в самолет, – проговорила она наконец, потом улыбнулась и добавила: – У нас… что ж, у нас всегда будет пятнадцатый век[33].

Хансард поднялся в самолет. Пассажирских мест было всего восемь. Он протиснулся вперед и сел сразу за пилотом, рядом с правым винтом. Дверца закрылась, пропеллер начал вращаться.

Анна все еще махала рукой, силуэтом на фоне грязных окон аэропортовского здания. Самолет как раз начал выруливать к полосе, и Хансард помахал в ответ. Он задумался, когда возник ритуал «провожания», и решил, что в древности. Корабли тонут, поезда сходят с рельсов, самолеты падают, все дороги пожирают путников. Как страшно вообразить, что отвернулся слишком рано.

Столько путей к пыльной смерти[34] и ни одного правильного способа проститься.

Самолетик вырулил на полосу, загудел, покатил вперед, подпрыгивая, оторвался от земли, круто наклонился вправо и пропал в космической тьме между ночным небом и Лонг-Айлендским проливом.

Через два часа Хансард смотрел в темноту через иллюминатор другого самолета. На сей раз ему не с кем было прощаться, зато сотрудник службы безопасности заподозрил в мини-лампе на батарейках адскую машину и потребовал, чтобы Хансард частично ее разобрал, а служитель аэропорта счел нужным удостовериться, что у Хансарда есть действующий паспорт, прежде чем компания вложится в топливо, кресло и завернутый в фольгу обед для доставки пассажира в Европу.

Даже и к лучшему, что Анны здесь не было. Мелкие прощальные знаки внимания, трогательно романтические в крохотном местном аэропорту, совершенно затерялись бы в комическом аду международного терминала. А так он вспоминал, как она машет рукой, а все остальное выпало из памяти, как рекламная пауза в «Касабланке» на круглосуточном телеканале.

Хансард сидел в первом ряду бизнес-класса, перед ним не торчала спинка чужого кресла, а соседнее место, по счастью, пустовало. Стюардесса принесла ему двойной бурбон и колу, «Криденсы»[35] в кассетном плеере через наушники заглушали рев «Боинга-747». Хансард достал из «дипломата» уменьшенные фотокопии манускрипта, несколько документов из библиотеки Фолджера и мини-лампу преткновения. Он закрепил ее прищепкой на пластмассовом планшете, и на документы лег круг холодного света.

В самолете, конечно, были наушники и освещение над креслом, но встроенные лампы всегда светили тускло и не направлялись куда надо, а самолетная музыка ему не нравилась. Рабочая среда важна, и Хансард возил свою с собой. В поезда он брал собственный виски, однако закон (идиотский, дебильный закон) не разрешал потреблять на борту свою выпивку.

Стюардессы развернули киноэкран, свет в салоне выключили. Хансард этого почти не заметил. В коконе собственного света и звука он начал изучать страницы, читая не ради содержания, но ради хода мысли, ища в строках родивший их ум.

Он отхлебнул бурбон, и время начало растворяться.

В таверне пахло затхлым сыром, прокисшим пивом и свежей блевотиной. Студенты пьют не ради дружеского общения и не ради веселья. Они пьют, чтобы напиться, а все остальное – софистика. Где-то за стенами таверны в Кембридже светило солнце, ветер морщил воду в реке и траву по берегам, но здесь, в краю щербатых столов, залитых плохоньким вином, царили вечные сумерки.

Стоял апрель 1587 года. Кристофер Марло, двадцати трех лет от роду, изучал богословие в колледже Корпус-Кристи, и сейчас там шли занятия по-латыни, но он на занятия не шел. Марло пил, стараясь отгородиться от мира, а мир все равно напирал.

В противоположном конце громогласный студент-правовед более или менее развлекал кружок более или менее друзей. Два месяца назад он ездил в Фотерингей посмотреть, как казнят Марию Стюарт, и рассказ, если его как следует приукрасить, все еще приносил кружку-другую бесплатной выпивки.

– …алхимик, настоящий старый чернокнижник, и он мне шепнул, что хочет собрать в склянку кровь Марии для ворожбы.

Чернокнижник был свежим добавлением к истории.

– Уж скорее папист, реликвию добывал, – заметил кто-то.

– Нет, нет, – возразил студент правоведения, – кровь для ворожбы, он сказал. Сказал, с помощью крови королевы-папистки можно вызвать дьявола.

– Уж точно это не кровь девственницы, – вставил один из слушателей, и все загоготали.

– Для чего чернокнижник открыл это тебе? – спросил кто-то из студентов помладше, принявший выдумку за чистую монету. – Он должен был понимать, что рискует.

Рассказчик и глазом не моргнул.

– Да, вот и я удивился, а он мне говорит: «Все одно, повесят тебя за папу или за дьявола».

Все снова засмеялись, и правоведу поставили еще кружку пива. К следующему разу чернокнижник станет самим доктором Ди. Или появится дьявол собственной персоной. «Дурная королева умирает, – подумал Марло. – Открывается ад»[36].

Занятная идея для сцены: казнь Марии как аллегория проклятия. Марло хотел перо и бумагу. И еще – выйти на свежий воздух.

Он встал и начал тихонько пробираться к выходу, однако комната была слишком мала. Студент правоведения закричал:

– Так тебе не нравится наша беседа?

Марло не стал отвечать.

Кто-то отодвинулся вместе со стулом, загородив ему дорогу. У Марло стиснуло грудь. У него был маленький круглый подбородок, кроткие карие глаза и светлая бородка. Он выглядел легкой жертвой. И он был один, что все и решило. Правовед (Марло начисто забыл его имя) сказал:

– Я спросил, нравится ли тебе наша беседа?

– Все одно, оглохнуть от церковного звона или от ослиного крика, – ответил Марло и оттолкнул стул с дороги, так что сидящий грохнулся на пол.

Остальные вскочили. Сбоку у стены трактирная служанка скрестила руки на груди. Она знала, чьи имена назвать констеблю, если драчуны зайдут чересчур далеко, а день сегодня выдался скучный.

Марло слышал ворчание и ропот. Не все хотели драться. Никто, конечно, не сбежит, это слишком постыдно, но в кабацкой стычке, когда много народа, можно притвориться участником, даже не обагрив нож в крови.

А ножи у них были, как у каждого в то время. Раздался звук, будто рвется ткань…

…Стюардесса отодвинула шторку в салон первого класса. В главном салоне зажегся свет. Хансард поднял голову; за иллюминаторами брезжила заря. Он потянулся и глянул на Атлантику под рваными розовыми облаками.

Хансард убрал бумаги, достал крохотную бритву на батарейках и побрел в туалет. Бреясь и пытаясь привести себя в порядок (непростая задача в стальной телефонной кабинке), он думал о Марло, которого создал в своем воображении. Слишком много рефлексии, слишком много себя (Хансард уставился в зеркало). Поножовщина в таверне – исторически вполне оправданный штрих. Марло зарезали в трактирной драке, предположительно из-за счета. Многие современные любители толстых романов и бесконечных сериалов не верили в это объяснение. Всякий мужской исторический персонаж представлялся теперь Ричардом Чемберленом в обтягивающем бархатном костюме, скидываемом лишь для того, чтобы овладеть Джейн Сеймур в комнате при свечах[37].

В колледже Корпус-Кристи есть портрет молодого человека, как предполагают – Марло. Мягкое круглое лицо с бородкой и усиками, большие карие глаза… и насмешливый изгиб губ. Лицо актера второго плана, а никак не главного героя в блокбастере или самом громком телесериале года.

Сохранились документы о его тайной миссии в Реймсе. Сэр Фрэнсис Уолсингем поручил семи молодым людям проникнуть в гнездо католических заговорщиков. Больше ничего неизвестно. Сам Марло никогда об этом не писал, во всяком случае, прямым текстом. Однако есть его пьесы с убийцами, перебежчиками, манипуляторами. (Хансард языком выпятил щеку и принялся скоблить ее жужжащей электробритвой.)

Кто мог бы сыграть Уолсингема на этом маленьком экране? Орсон Уэллс умер, Ральф Ричардсон умер. Есть Эдвард Вудвард[38], который играл в «Объездчике Моранте», а потом в телесериале про отставного шпиона. У него лицо человека, который многое повидал.

Хансард глянул в зеркало, гадая, выглядит он человеком, многое повидавшим, или просто страшен, как смерть в ночном рейсе.

Марло пристально смотрел в филенчатое окно, хотя снаружи было темно; он наблюдал, как отблески светильников золотят стеклышки, и думал о том, как Тамерлан жег города, чтобы почтить память своей царицы, прекрасной Зенократы[39]. Просто описать пожар будет недостаточно эффектно, нужен огонь на сцене.